Анатолий Дроздов 
Интендант третьего ранга

«Интендант третьего ранга»: Эксмо; Москва; 2010
ISBN 978-5-699-42374-3
Аннотация

Еще минуту назад Виктор сидел в своем кабинете в банке и читал отчет. И вдруг — лес, дорога, а за поворотом мелькают серо-зеленые мундиры и слышится немецкая речь. Война? Прошлое? Но как такое возможно и что теперь с этим делать?
Однако бывших военных не бывает. Капитан запаса Крайнев скоро уже имел оружие, контакт с местным населением, первый выигранный бой на оккупированной фашистами территории и вызывающую уважение легенду — он стал интендантом третьего ранга Брагиным, продолжив дело офицера, погибшего на его глазах на лесной дороге. Но понять, зачем он здесь и какова на самом деле его роль и ответственность в тех давних событиях, Крайневу еще только предстоит…

Анатолий Дроздов
Интендант третьего ранга

1

Пахло прелью. Стыло и противно, как после нудного ночного дождя, насытившего влагой не только землю, но и воздух, стены домов, выгнавшего из газонов миллионы червей, которые укроют тротуар плотным ковром; старайся — не старайся, все равно будут мерзко трещать под подошвами…
Но червей не было. Не было и тротуара, город пропал — Крайнев стоял на поросшей травой малоезженой лесной дороге. Здесь тоже прошел дождь, трава была мокрой, повисшие на ней капли сияли в солнечных лучах, пробивших кроны придорожных берез и сосен. Запах прели исчез, воздух был напоен ароматом смолы и хвои. Крайнев осмотрелся. По дороге недавно прошли или проехали: капли на траве, росшей вдоль колей, были сбиты, темный след пропадал за близким поворотом. Густой куст лещины закрывал дорогу далее, но за поворотом кто-то был. Крайнев слышал голоса, громкие, но не отчетливые, за поворотом чтото происходило и происходило нехорошее. Крайнев сделал шаг, и остановился, томимый предчувствием. Ему не следовало туда идти. Совершенно не следовало. Это не его дело. Надо сойти в сторону, затаиться за кустами и подумать, где это он и как вообще здесь оказался? Так будет правильно. Так по уму…
Невдалеке послышались легкие шаги, и Крайнев понял, что не успеет спрятаться. Его увидят, если уже не увидели. Страх затопил его сверху донизу, перехватил горло, сделал тяжелыми ноги… Он замычал от ужаса — и очнулся.
Он сидел в кресле за письменным столом, перед ним светился прямоугольник монитора: среди водорослей и гротов виртуального аквариума плавали виртуальные рыбы. Привиделось… Крайнев вздохнул и придвинул папку с отчетом…
Час спустя он отложил папку и тронул кнопку вызова делопроизводителя. За дверью застучали каблучки, и в кабинет впорхнула блондинка в миниюбке. «Маша, ее зовут Маша», — вспомнил Крайнев, хмуро глядя на новенькую. Неделю назад управление кадров выпроводило на пенсию Олимпиаду Григорьевну, его прежнего делопроизводителя, толковую и надежную, как автомат Калашникова. Так считал Крайнев. У кадровиков было иное мнение — они бывали на семинарах по управлению персоналом, где постигали заграничный опыт… Олимпиаду отстоять не удалось. Вместо нее прислали Машу. Факультет иностранных языков, курсы делопроизводства и папа — чиновник средней руки в небольшом, но очень важном ведомстве. Крайнева настоятельно просили Машу не обижать.
— Вызывали, Виктор Иванович? — спросила Маша, улыбаясь.
«Нет, просто так кнопку жал!» — хотел сказать Крайнев, но промолчал. Молча сделал приглашающий жест. Маша процокала к столу и склонилась к начальнику. Крепкий запах дорогих духов обдал Крайнева, молочные полушария машиной груди едва не вываливались из глубокого выреза. Крайнев торопливо двинул к ней папку.
— Отнесите Пищалову.
— Что передать? — Маша многообещающе улыбалась.
— Ничего.
Маша недовольно прижала папку груди и зацокала к дверям. Юбка, едва прикрывавшая ягодицы, давала возможность оценить длину ее ног.
— Постойте! — не сдержался Крайнев. Маша повернулась к нему вся в ожидании. — Когда с вами заключали контракт, предупреждали о дресс-коде?
Маша кивнула.
— Почему не соблюдаете?
Маша потупилась.
— «Служащий банка всегда выглядит по-деловому и аккуратно, — злорадно процитировал Крайнев. — Женщинам рекомендован строгий костюм, блузка не должна иметь глубокого выреза, а юбка — быть слишком короткой…» Возьмите памятку, которую вам вручили в управлении кадров, и перечитайте. Рекомендую выучить. Инструкции надо знать…
Маша выскочила из кабинета начальника пунцовой.
— Зануда! — сказала, бросая папку на стол Пищалову.
— Иваныч? — улыбнулся Пищалов. Он придвинул к себе папку и, быстро пробегая листы взором, стал перебрасывать их влево.
— Юбка моя ему не нравится! — не унималась Маша. — И декольте…
Пищалов скользнул взглядом за вырез блузки делопроизводителя и с трудом отвел глаза. «Да уж…» — мысленно вздохнул он, продолжая листать отчет. И вдруг замер. Одна из цифр в правой колонке была жирно отчеркнута.
— Блин!
Пищалов схватил мышку компьютера и защелкал ею, открывая файл. Ровные столбцы «икселя» плавно сменялись на дисплее монитора.
— Вот! — Пищалов горестно застонал. — Ошибка в переменной… Как он это чувствует? Ведь не видел исходных цифр…
— Я, может, для него так оделась! — гнула свое Маша.
— Зря… — рассеянно заметил Пищалов, стуча по клавиатуре. — Иваныч — человек строгих правил. Приучили в армии…
— Он был военным? — удивилась Маша.
— Пять лет. Капитан запаса.
— О-о! — глаза Маши округлились. — Спецназ?
— Военный финансист. Тот же бухгалтер, только в погонах.
— Ууу… разочарованно протянула Маша.
— Что «ууу»? Комдив рыдал, когда Иванович отказался продлять контракт.
Пищалов сказал это так, что стало ясно: комдив, конечно же, не рыдал, но был расстроен.
— Ну? — удивилась Маша.
— Баранки гну! — сердито отозвался Пищалов, включая принтер. — Видишь? — он указал на папку. — Он и в армии так. Каждую цифру нюхом чует. Гений! Сколько инспекций в дивизию приезжали — голяк! Рупь к рублю! Зубами скрежетали…
— Вы много о нем знаете!
— Койки в училище рядом стояли. Потом часть. Служили два товарища в одном и том полке… — фальшиво пропел Пищалов и умолк, поняв, что Маша этот фильм не видела. — Только я в капитаны не вышел. Старлей.
— Почему вы его по отчеству? Если вместе служили…
— С училища пошло. Серьезный парень.
— Ну?! — Маша облокотилась на стол, придвинувшись почти вплотную к Пищалову. Тот в очередной раз нырнул взглядом в ее вырез и сглотнул.
— Тебе лучше его не злить.
— Подумаешь!..
Маша повернулась и пошла к своему столу. Пищалов проводил ее заинтересованным взглядом.
«Ишь, задом вертит! — подумал он. — И эти сиськи… Двух слов связать не может, все „ну“ да „уу“, а судит! Не дай бог Витя на нее западет! Высосет все! Жизнь поломает…» — Пищалов остановил взгляд на обручальном кольце и вздохнул…

* * *

Въезд во двор преграждал вагончик с надписью «Городские электросети». Крайнев просигналил. Из-за вагончика показалась фигура в спецодежде, недружелюбно глянула в его сторону и скрылась. Но вагончик медленно двинулся и откатился на пару метров, освобождая дорогу. Крайнев тронул педаль газа и, проезжая, заметил, как трое рабочих суетятся у открытого люка, заталкивая вниз толстый силовой кабель. «Опять кому-то напряжения не хватило, — подумал он. — Что на этот раз? Бассейн с подогревом? Или ночной клуб в квартире? Совсем ошалели, уроды…»
Крайнев припарковал микровен на единственном свободном месте у дома и вышел наружу. Среди дорогих автомобилей, стоявших вдоль «сталинки», его букашка смотрелась гадким утенком. Соседи, разъезжавшие на сараеобразных внедорожниках или юрких спорткарах, посматривали на Крайнева презрительно. Он не обращал внимания. Крайнев не уважал пустых людей, а нувориши, сменившие прежних жильцов его дома, большей частью были именно такими. Один, едва поселившись, пришел к Крайневу и ультимативным тоном потребовал продать квартиру. Одной нуворишу было мало, он собирался объединить две и тем самым утереть нос остальным жильцам. Новый сосед держался нагло, по всему было видно, что просто так не отвяжется.
— Пять миллионов долларов! — спокойно сказал Крайнев.
Сосед хватил ртом воздух и побагровел.
— За маленькую трешку с проходными комнатами?!.
— Я владелец это квартиры и вправе назначить цену, какую пожелаю, — холодно заметил Крайнев. — Если вы не в состоянии заплатить, зачем беспокоите?
В руках он как раз держал «Уолт стрит джорнал», оригинальную англоязычную версию, сосед бросил взгляд на заголовок газеты и ничего не ответил. С той поры он учтиво здоровался с Крайневым, очевидно подозревая в нем тайного мультимиллионера. Крайнев вежливо кланялся в ответ. На том их общение и заканчивалось.
Квартира досталась Крайневу от родителей, вернее бабушки. Сначала в ней жила бабушка с мужем, заместителем министра, затем бабушка с мамой, отец появился позже. Родители Крайнева работали переводчиками в издательстве. Своего единственного сына они обожали и с детства учили языкам: отец говорил с ним только по-английски, мать — по-немецки. Только бабушка предпочитала русский, ворча, что у ребенка от этих выкрутасов случится неладно с головой. Неладно не случилось; у маленького Вити оказалась замечательная память, к пяти годам он отлично болтал на всех языках, в семь его отдали в специализированную школу, где на уроках иностранного он учился по отдельной программе, чтоб не скучать среди безнадежно отставших сверстников. В двенадцать Витя осиротел: самолет, на котором родители летели в санаторий, разбился. Те дни навсегда врезались Крайневу в память: много посторонних людей в квартире, цветы и венки под увеличенными портретами папы и мамы, какие-то речи строгих мужчин, и, перемежаемые всхлипываниями, горькие слова женщин… Гробов не было. Месяц спустя доставили две урны, которые они с бабушкой отвезли в колумбарий. Витя почти не плакал, как и бабушка, они просто окаменели на время. Потом жизнь стала налаживаться, хотя радости и счастья, как было до катастрофы, в ней случалось мало. С тех пор, как умерла бабушка, стало и того меньше…
Крайнев бросил ключи на столик в прихожей, переоделся и прошел в кухню. В морозильнике он перебрал пакеты с готовыми блюдами, выбрал куриную грудку с зеленым горошком, сунул ее в микроволновую печку и включил телевизор. За ужином он просмотрел выпуск новостей, хмыкнул, услыхав об очередном падении фондовых индексов, и отправился в зал. Там сел к компьютеру и открыл биржевые сводки. Это не входило в круг его обязанностей, но цифры, которые сейчас выстраивались на экране, со временем появятся в отчетах, отчеты проверит внутренний аудит, то есть Крайнев… Он помнил котировки за несколько лет, будь то цена акций или металлов, оправдать потери, сославшись на предшествовавшую дню заключения сделки котировку или более свежую, в банке не удавалось никому.
Рано потеряв родителей, Крайнев пристрастился к чтению. Когда сверстников водили в цирк или театр, подросток Витя сидел за книгами — библиотека в доме оказалась богатой. Уже тогда он обнаружил, что сходу запоминает цифры, текст и рисунки; он легко мог воспроизвести их потом на бумаге — даже год или два спустя. Учился он легко, как в школе, так и в военном училище. Особенно любил его преподаватель тактики. Наука побеждать не считалась важной в училище войск тыла. Курсанты прекрасно понимали, что их будущее оружие — калькулятор, а не танк или автомат. Крайнев, знавший назубок тактико-технические данные российской и иностранной техники, ходил у «тактика» в любимчиках. К тому же отличник-курсант метко стрелял, уверенно анализировал ошибки в обороне или наступлении и выказывал находчивость в решении неожиданно поставленных сложных задач.
— Тебя бы в строевики! — вздыхал «тактик» после его докладов. — Генерал пропадает! Зачем такого к бумагам?…
Крайнев отмалчивался. Еще в училище он решил: в армии не останется. Страна, которую люди в форме столько раз спасали от беды, перестала относиться к ним с уважением. Офицеры ютились в разваливающихся домах, их денежного довольствия не хватало, чтоб содержать семью, телевидение и газеты воспевали тех, кто больше наворовал. Героями фильмов стали бандиты. Международные и отечественные организации боролись за права заключенных, за улучшение условий их содержания. Крайнев пять лет жил в старом, продуваемом ветрами бараке с удобствами во дворе, никакие общественные организации это не волновало. Барак именовался «офицерским общежитием», зимою в нем было жутко холодно, а летом душно. Не голодал он только благодаря охоте. Тайга начиналась сразу за забором, на дивизионном складе было полно древних винтовок и патронов к ним. Комдив смотрел на браконьерство подчиненных сквозь пальцы — людям надо было есть. Крайневу повезло с наставниками: скоро он сам в одиночку мог скрадывать крупного зверя и добывать его. Коренной москвич, выросший в тепличных условиях, он быстро приспособился: мог неделю не мыться, спать на снегу у разведенного костра, свежевать кабана и печь еще теплое от крови мясо на углях. Он научился седлать коня и ездить верхом — иной транспорт для охоты в тайге не годился. Крайнев гордился своим умением, но эта жизнь ему не нравилась. Его одноклассники, учившиеся куда хуже его, получали престижные дипломы за границей; у единственной кормилицы Крайнева — бабушки, не было денег даже для студента московского вуза. Поэтому Крайнев выбрал военное училище. Здесь одевали и худо-бедно кормили…
Покончив со сводками, Крайнев еще немного поблуждал по новостным сайтам, заглянул в электронные библиотеки, где скачал несколько новинок. Память его «ибука» была забита, поэтому он оставил файлы на рабочем столе и выключил компьютер. Большие часы на стене показывали девять. Крайнев сунул диск с фильмом в лоток плеера и перешел к тренажерам. Он давно заметил, что монотонные и трудные упражнения выполняются споро, когда смотришь интересный фильм. Лучше всего про войну. Наблюдая за лихой танковой атакой из фильма «Освобождение», Крайнев с удовольствием крутил педали, затем поднимал и опускал железо, чувствуя, как радуются застоявшиеся за день мышцы. Покончив с обязательным комплексом, он принял душ и прилег на диван отдохнуть. И тут на него пахнуло прелью…
Он снова стоял на той же лесной дороге, светило солнце, впереди за кустом разговаривали, а позади слышались шаги. Крайнев обернулся. С боковой тропинки на дорогу выскочила девчушка в пиджачке и длинной юбке; увидев Крайнева, она испуганно замерла. Крайнев приложил палец к губам и дал знак оставаться на месте. Девчушка испуганно закивала, а Крайнев двинулся к кусту лещины, закрывавшему поворот. Мокрая трава вмиг остудила босые ноги, но Крайнев, если и почувствовал это, то не обратил внимания. Осторожно раздвинул гибкие прутья орешника…
На дороге, прямо у куста, стояла телега. Возле нее, спиной к Крайневу, задирая руки, топтался солдат в длинной гимнастерке, замызганных защитных шароварах и обмотках. За спиной солдата болтался карабин. «Мосин, образца 1938 года», — машинально отметил про себя Крайнев. Два всадника верхом на лошадях держали солдата на прицеле винтовок. На всадниках были пилотки и форма мышиного цвета. Немцы?…
— Кто это? — спросил ближний к солдату всадник, указывая дулом. Крайнев присмотрелся и различил сквозь ограждение бортика телеги человека, лежавшего на охапке сена. Виднелись забинтованная голова и безжизненно свисавшая с телеги рука.
— Кто это? — сердито повторил всадник, и Крайнев вдруг сообразил, что тот говорит по-немецки. Солдат, которого допрашивали, стоял неподвижно, и Крайнев понял, что тот не понимает.
— Брось, Эрих! — сказал второй всадник. — Один большевик везет второго. Все ясно.
— Вдруг кто важный? — возразил Эрих. — Гауптман велел брать «языка».
— Если и важный, то дохлый, — сказал второй, заглядывая в повозку. — Такой «язык» гауптману не понравится.
— Возьмем этого? — спросил Эрих, указывая на солдата дулом винтовки.
— Что он знает? — презрительно отозвался второй немец. — Не видишь, обозник, из мобилизованных, даже не ефрейтор. В лагере их полно. Тащить еще одного? Гауптман послал нас разведать, на не собирать пленных.
— Как скажешь, — пожал плечами Эрих и сердито ткнул пленного стволом. — Оружие!
В этот раз солдат понял. Осторожно, одной рукой стащил с плеча карабин и за ремень протянул немцу. Тот забросил свою винтовку за спину, взял карабин и слегка оттянул рукоятку затвора.
— Патрон в стволе! — удивленно сказал он напарнику. — Обозник собрался воевать!
— Ну и покажи ему войну! — хмыкнул второй.
Эрих направил карабин на пленного. Крайнев увидел, как гимнастерка на спине солдата мгновенно потемнела. Но выстрела не последовало.
— Не получается! — удивился Эрих, поднимая карабин.
— Сними с предохранителя, — посоветовал напарник.
Эрих шутливо шлепнул себя по лбу и повернул пуговку затвора. Ствол карабина опустился… Крайнев не услышал выстрела. Только увидел, как из спины пленного вылетел красный фонтан — солдат ничком рухнул в траву. Эрих передернул затвор и выстрелил в человека, лежавшего на телеге. Затем дернул затвором еще дважды — патроны выскакивали из магазина и падали в траву, после чего вытащил затвор и швырнул его в куст.
Крайнев успел. Затвор, пробив кружево листьев и тонких веток, тяжело лег в ладонь. Крайнев вновь раздвинул ветви — немцы неспешно удалялись. Крайнев перевел взгляд на убитого обозника. Тот лежал, как ворох тряпья. «Он ведь поднял руки! — подумал Крайнев. — Сдавался…»
Он вышел на дорогу и разыскал в траве выброшенные Эрихом патроны. Подобрал валявшийся на дороге карабин и затолкал патроны в магазин. Затвор мягко клацнул, запирая ствол. Крайнев выдохнул воздух и поднял оружие.
Пока он возился, немцы успели отъехать шагов на сто. Крайнев поймал в прорезь прицела мушку и навел ее в середину темного пятна на куртке Эриха. Как это всегда бывает, он не услыхал собственного выстрела — только приклад жестко двинул в плечо. Не глядя вперед (и без того знал, что попал), Крайнев передернул затвор и вновь вскинул карабин к плечу.
Второй немец оказался не из трусов. Развернув коня, он скакал к нему, на ходу целясь из винтовки. Крайнев видел над мордой лошади насупленное лицо, приникшее к прикладу, и черный зрачок направленного в его сторону винтовочного ствола. «Патрон, у меня последний патрон, — одернул он себя. — В голову не целить!» Из ствола немца вылетел дымок, над головой Крайнева тоненько вжикнуло. «Высоко! — спокойно подумал Крайнев. — На скаку попадают только в кино». Немец мгновенно перезарядил винтовку и свесился влево, чтоб голова лошади не мешала целиться. Крайнев быстро навел ствол ему в грудь и спустил курок. Опустив карабин, он молча смотрел, как выронивший винтовку немец сползает с лошади и повисает в стременах. Конь, почуяв смерть всадника, остановился и недоуменно глянул на стоявшего впереди человека, словно вопрошая: «Ты что это, а?»
Крайнев бросил разряженный карабин на телегу, сходил и подобрал винтовки немцев. Заодно разобрался с трупами. Эрих валялся посреди дороги, и Крайнев стащил его на обочину. С другим довелось повозиться: сапог убитого застрял в стременах, пришлось выдирать. Приученный к войне конь стоял спокойно, и Крайнев, наконец, справился. Когда он вернулся к телеге, давешняя девчушка стояла там. Глаза у нее были по блюдцу, Крайнев понял: все видела.
— Надо бежать! — испуганно заговорила она. — Счас другие прискачут!..
— Не прискачут! — буркнул Крайнев. — Это разведка, другие далеко. Тебя как звать?
— Настя.
— Куда шла?
— Домой, в деревню.
— Как называется?
— Долгий Мох…
— Далеко отсюда?
— Близко! Километра не будет.
— Кладбище с какой стороны?
— У нас нет кладбища.
— Почему?
— Деревня молодая, двадцати лет нет. Когда умирают, везут туда, где родственники лежат.
«Теперь будет кладбище!» — хотел сказать Крайнев, но не стал.
— Покойников боишься? — спросил, разглядывая обозника. Убитый был тяжел даже на взгляд.
— Неаа! — закрутила головой Настя. — Когда мамка померла, я одевала ее.
— Бери за ноги! — велел Крайнев, подхватывая убитого под мышки.
Вдвоем они с трудом уложили обозника на телегу (Настя, несмотря на браваду, морщилась и отворачивалась). Раненого, что лежал в телеге до обозника, Крайнев не стал проверять — выстрел в упор пулей калибра 7,62… Он взял под уздцы запряженную в телегу лошадку и повел, куда указала Настя. По пути они погрузили трупы немцев. Трофейных лошадей Крайнев привязал к телеге. Они шли по пустынной лесной дороге, светило солнце и щебетали птицы, поскрипывали плохо смазанные колеса груженой телеги — идиллическая картина летнего дня. Только ремень винтовки оттягивал ему плечо, Настя испуганно жалась сбоку, а в телеге лежали четыре трупа…
Лес впереди стал редеть, и за стволами сосен показались недалекие дома. Крайнев свернул на тихую поляну.
— Сбегай за лопатой! — велел он Насте. — И не рассказывай в деревне, что видела.
Девчушка испуганно закивала и припустила по пыльной дороге. Крайнев спохватился было — а разгрузить? но потом решил, что сам справится. Он вытащил из железных проушин опоры бортика — верхний немец сразу скатился на траву, с другими убитыми затруднений тоже не возникло. Немцев Крайнев сволок в дальний угол поляны, обыскал, снял амуницию и вернулся к телеге. В немецких подсумках обнаружился полный боезапас, Крайнев дозарядил оба «маузера» и положил их под рукой. Затем занялся своими. Подсумок обозника был пуст, как и его карманы — только красноармейская книжка. Крайнев не стал ее листать — не хотелось. Раненый, которого спасал обозник, оказался офицером, на петлицах его гимнастерки было по красному прямоугольнику. Капитан… В нагрудном кармане убитого Крайнев нашел удостоверение личности и отложил его к красноармейской книжке. Солома, укрывавшая дно телеги, сползла, когда он стаскивал тело, Крайнев увидел под ней кожаную офицерскую сумку-планшет и деревянный ящик. В сумке была карта, плоская бензиновая зажигалка, в отделениях для карандашей — три медных трубочки взрывателя. Крайнев открыл ящик и присвистнул — аккуратные бруски взрывчатки, упакованные в бумагу, заполняли его снизу доверху. Под соломой в телеге нашелся и большой моток огнепроводного шнура.
— Куда ж ты ехал, капитан? — спросил Крайнев вслух, как будто убитый мог ему ответить. Он раскрыл удостоверение личности. «Брагин Савелий Ефимович, интендант 3-го ранга, в/ч…»  С черно-белой фотографии на него смотрело немного усталое молодое лицо. Крайневу оно показалось знакомым. Он не стал гадать почему и отложил удостоверение.
Возясь у телеги, он обнаружил подвешенную снизу большую саперную лопату с остро отточенным штыком и крепкой рукоятью — зря он послал Настю в деревню. Могилу Крайнев разметил посреди поляны, предварительно на глаз прикинув размер. Нажимать босой ногой на край стальной лопаты было больно — поляну укрывал толстый слой дерна. Крайнев немного поколебался и стащил с убитого офицера сапоги. Новые, яловые, они хранили тепло ног прежнего владельца. Крайнев поморщился, ощутив его босой ногой, но пересилил себя. Теперь работа пошла споро. Крайнев порубил на отмеченном прямоугольнике дерн на квадраты, снял его и сложил его в сторонке — для обкладки холмика. Под дерном оказался песок, он поддавался легко. Крайнев углубился по колено, когда увидел сквозь редкие деревья шагавшего от деревни человека. Бросив лопату, он выскочил из ямы и схватил винтовку.
Незнакомец подошел ближе, Крайнев разглядел средних лет мужчину, небритого, с уже заметной сединой в густых, некогда черных волосах. Незнакомец был одет в рубаху из грубого полотна, такие же штаны и старые сапоги. В руках у него была лопата. Подойдя к опушке, незнакомец остановился.
— Не стреляй! — сказал он в полголоса. — Я Семен, отец Насти. Сказала: лопата нужна…
Крайнев опустил винтовку и выбрался из-за телеги. Семен подошел, бросил взгляд на убитых.
— Где немцы?
Крайнев указал на дальний край поляны.
— Копаю им! — сказал Семен. — Ты здесь заканчивай…
Крайнев не стал спорить и вернулся к могиле. Работая, он время от времени бросал взгляд в сторону Семена. Тот рыл, не передыхая, — только штык мелькал в воздухе, и получалось у него споро — они закончили одновременно. Выбравшись из могилы, Крайнев стал шарить глазами по сторонам.
— Шинель немецкая сгодится, — сказал подошедший Семен, поняв, что он ищет. — Сукно у них дрянное — только в могилу…
Семен снял вьюк с лошади, с шинелью в руках спрыгнул в яму, расстелил одну полу в головах, другую присобрал у стенки. Крайнев подтащил к яме сначала обозника. Семен принял его и, удержав под мышки, бережно уложил на дно. Когда интендант занял место рядом, Семен аккуратно укрыл лица убитых свободной полой шинели.
— Погоди! — окликнул Крайнев, видя, что Семен вознамерился выбраться. Он стал стаскивать сапог.
— Оставь! — прикрикнул Семен. — Ему, — он кивнул на интенданта, — уже не надо, а ты босой.
Крайнев спорить не стал, и они вдвоем быстро забросали могилу песком. Семен ловко сформировал могильный холмик, затем они обложили его дерном. Пошли к немцам. С обоих Семен предварительно стащил сапоги. Крайнев, спохватившись, расстегнул на убитых мундиры, вытащил наружу круглые жетоны с личными номерами и разломил каждый по просечке. Отломанные половинки забрал себе.
— Немцы так делают, — пояснил в ответ на немой вопрос Семена. — Если вдруг вздумают раскопать, подумают: хоронили свои.
Семен кивнул, с любопытством рассматривая отломанные половинки. На одной пуля вырвала с краю кусок металла.
— Метко стреляешь! — заключил Семен. — Две пули — два немца!
Крайнев понял, что Настя проговорилась.
— Только две пули и было, — буркнул, как будто это объясняло его меткость.
— Как звать тебя? — вдруг спросил Семен.
— Брагин, Савелий Ефимович, — ответил Крайнев, вспомнив имя убитого офицера. — Интендант 3-го ранга…
— В ту войну интенданты не воевали… — недоверчиво хмыкнул Семен, но спорить не стал. — Спасибо тебе за дочку!
Крайнев глянул на него удивленно.
— Не случись ты, прямо б на немцев выскочила! — пояснил Семен.
— Она ж не солдат…
— Зато девка! Не знаешь, что солдатня с ними делает?…
Крайнев кивнул. Вдвоем они быстро закопали немцев, бросив на лица трупов оставшуюся шинель. Укрывать их, как своих, Семен и не подумал. Покончив с работой, он воткнул лопату в холмик (дерном обкладывать его тоже не стали) и вытащил из кармана штанов кисет. Свернул махорочную цигарку и предложил кисет Крайневу. Тот покачал головой.
— Спички забыл! — растерянно вспомнил Семен.
Крайнев сходил к телеге, нашел среди изъятого немецкого барахла никелированную зажигалку и отдал Семену. Тот крутанул колесико и с наслаждением затянулся.
— Куда ты теперь? — спросил, выпуская дым.
Крайнев пожал плечами. Он и в самом деле не знал ответа.
— Пойдем ко мне! — предложил Семен. — Пообедаем… Покойников помянуть надо…
Крайнев задумчиво посмотрел в сторону деревни.
— Не увидят! — понял его по-своему Семен. — Я с краю живу, к тому же люди по хатам сидят, даже к окнам подходить боятся. Днем немцы через деревню проехали. Вот эти, — он кивнул в сторону могилы. — На них тот командир с солдатом и выскочили…
Крайнев кивнул и забрался в телегу. Семен по-хозяйски взял вожжи, и они тронулись. Поскрипывали колеса, недовольно фыркали привязанные к телеге кони, Крайнев сидел, свесив ноги, и пытался осмыслить происшедшее. Это был не сон. Не было странности, характерной для сновидений, все вокруг было реально и зримо. Он поднес к глазам ладони и увидел под подушечками пальцев свежие мозоли от лопаты. Потрогал. Мозоли отзывались легкой болью — как и должны отзываться свежие мозоли. Все было реально: пыльная дорога, телега, солома, на которой он сидел, успокаивающая тяжесть винтовки в руке и спина Семена, маячившая впереди. Реально было все, оставалось только понять, как он здесь очутился?
— Какое сегодня число? — спросил Крайнев.
— Второе августа 1941 года, — ответил Семен, не оборачиваясь. — Праздник, Ильин день…

2

Настя углядела их издалека: ворота ближнего к лесу дома отворились, как только телега подъехала. Пока Семен с дочкой распрягали, расседлывали и заводили в сарай лошадей, Крайнев отнес в сени оружие и вещи. Только ящик с взрывчаткой сволок на огород от греха подальше. Затем подошел к жестяному рукомойнику, подвешенному на заборе. Вместо мыла в аккуратной коробочке рядом с рукомойником желтел мелкий песок.
— Кончилось мыло! — вздохнул Семен, подходя. — А купить негде — война. Ни постирать, ни помыться…
К удивлению Крайнева песок легко оттер грязь с его ладоней. Сполоснув руки, он умылся. Настя подала льняной рушник. Утираясь, Крайнев разглядывал девчушку. Нашел, что она старше, чем показалось вначале, лет семнадцати. «Просто невысокая и худенькая, — понял Крайнев, — но симпатичная… Немцы б такую не минули…» Настя, смущенная его взглядом, закраснелась. На запунцовевшей коже щек проявились мелкие веснушки.
Семен позвал его в дом. Внутри изба была небольшой, но чистой. Дощатый пол, выскобленный до бела, лавки у стен, крепкий стол… У порога Семен скинул сапоги, Крайнев последовал его примеру. Ступать босиком по прохладным, гладким доскам пола было приятно. Они сели на широкую лавку, Настя, выхватив из печи, поставила на стол большую чугунную сковороду, где скворчала яичница с салом.
«Это ж сколько канцерогенов!» — подумал Крайнев, разглядывая толстые, зажаренные до коричневой корочки, ломти свинины.
— Богато живем! — хмыкнул Семен, по-своему поняв его интерес. — Власть бежала, люди колхозный свинарник растащили. Порезали поросят на радостях…
На столе появилась бутылка, заткнутая бумажной пробкой и два граненых стакана. Семен разлил прозрачную жидкость из бутылки.
— Помянем рабов божьих! — сказал, беря свой стакан. — По правилам полагается молитву прочесть… — Семен вопросительно глянул на гостя.
Крайнев понял это по-своему, встал и повернулся к иконе в углу. Перекрестился.
— Отче наш, иже еси на небесех…
Краем глаза он увидел изумленное лицо Семена. Помедлив, хозяин поднялся. Напротив отца застыла Настя.
— Благословен еси, Господи, научи мя оправданием твоим… — читал Крайнев православный канон, заученный со времени смерти бабушки. Ему никто не вторил. Закончив, Крайнев перекрестился и сел. Семен и Настя последовали его примеру. Мужчины, не чокаясь, подняли стаканы. Самогон слегка отдавал сивухой, но был мягок и приятен на вкус. Осушив стакан, Крайнев почувствовал зверский голод и, не думая о канцерогенах, набросился на еду. Тарелок не было, вилками таскали яичницу прямо из сковороды, подставляя под горячий жир толстые ломти черного, как земля, домашнего хлеба. Было вкусно, просто невероятно, как вкусно. Молодая парная свинина таяла во рту, яичница нисколько не напоминала пресные омлеты, которые Крайнев готовил в пароварке. Семен и Настя не отставали от гостя; видно было, что проголодались. Сковорода пустела быстро. Спохватившись, Семен разлил по стаканам остатки самогона. В этот раз они чокнулись («За знакомство!» — сказал Семен) и быстро приговорили остатки яичницы. Настя налила в глиняные кружки прохладного, пахнувшего луговой свежестью молока. Крайнев осушил свою и решил, что никогда в жизни не ел так вкусно.
Пока Настя прибирала со стола, Семен свернул цигарку, сходил к печи за угольком и закурил. Крайнев не выносил табачного дыма, но махорка пахла так приятно, что он даже порадовался.
— В первый раз вижу, как красный командир молится! — хмыкнул Семен, выпустив дым. — Беспартийный?
— Мобилизованный, — отозвался Крайнев, не зная, как правильно ответить. — В банке работал…
— Одежа на тебе странная, — заметил Семен. — Как белье… Форму не успел получить?
Крайнев кивнул.
— Воевать умеешь… — продолжал Семен, хитро посматривая на него из-под кустистых бровей. — Стреляешь лучше кадрового.
— Охотник. Приходилось, — Крайнев кивнул на карабин, стоявший в углу.
— Это где из винтаря охотятся? — сощурился Семен.
— В Сибири, — ответил Крайнев и встал. Ему не нравился разговор.
Сходив в сени, он принес офицерскую сумку Брагина, достал карту и разложил ее на столе. Это была военная километровка. Внимательно рассмотрев ее, Крайнев нашел в правом верхнем углу Долгий Мох. Деревню широко окружали хвойные леса. Лес тянулся чуть ли не до райцентра, который на карте назывался Город. «Это ж какая область?» — подумал Крайнев, не вспомнил и решил выяснить позже. Город после войны могли переименовать, и не однажды, как это водилось в советские времена. Заинтересовало его другое. На палец ниже Долгого Мха красным карандашом был помечен маленький прямоугольник — как «шпала» в петлице убитого интенданта. От деревни к прямоугольнику вела помеченная пунктиром то ли тропа, то ли лесная дорога.
— Что это? — спросил Крайнев Семена.
— Балка, старая, заросшая, — ответил тот, сориентировавшись.
— А в балке что?
— Ничего! — пожал плечами Семен. — Наши там не ходят — ни грибов, ни ягод… Сплошной бурелом.
— А военные через деревню не ездили? В ту сторону?
— Неделю назад были какие-то… Приказали по хатам сидеть. Даже в огород было нельзя. Туда они ездили, или не туда, кто знает?…
Крайнев сложил карту, сунул ее в сумку.
— Седла далеко?
— Я с тобой? — предложил Семен. — Вдруг опять патруль…
Крайнев помедлил и кивнул.
Скоро Крайнев убедился, что поступил правильно. Деревенский житель Семен знал дорогу лучше, чем составитель попавшей ему карты. В одиночку Крайнев заблудился бы сразу. Семен уверенно ехал впереди, одной рукой управляя поводом, второй придерживая лежавший поперек седла «маузер». Крайнев видел, как перед поездкой Семен умело приоткрыл затвор, проверяя, есть ли патрон в стволе, а потом перекинул флажок предохранителя вправо. Винтовку Семену явно приходилось держать в руках?
— Долго еще? — внезапно спросил Крайнев по-немецки.
— Скоро! — на том же языке же отозвался Семен, улыбнулся и перешел на русский: — Немецкий я знаю. Три года в плену был — в двадцатом вернулся. У бауэра работал… Сволочь! Но кормил…
— Пехота?
— Артиллерист, дивизион трехдюймовок. Разбил нас немец под Сморгонью… Как дал из «берты», очухаться не успели — немецкие гренадеры!.. — Семен горько усмехнулся.
Крайнев не заметил, как с лесной тропы они выехали на широкую лесную дорогу. По всему было видно, что ее недавно приводили в порядок: вырубали кусты, подсыпали ямы… Колеи, продавленные колесами грузовиков, были глубокие — по дороге прошла не одна колонна тяжело груженых машин. По лицу Семена было видать, что ему это в диковинку: он с удивлением рассматривал дорогу и крутил головой по сторонам. Не сговариваясь, они подогнали коней, перейдя с неспешного шага на рысь. Но за ближайшим поворотом натянули поводья — путь преграждал шлагбаум. Рядом виднелся большой шалаш.
Некоторое время Крайнев и Семен стояли, ожидая окрика, но вокруг было тихо. Крайнев слез с коня и подошел ближе. Шалаш был пуст. Внутри валялись пустые консервные банки, противогазные сумки, обрывки бумаг и другой мусор — по всему было видать: люди покинули это место спешно. Крайнев подошел к шлагбауму, отвязал веревку и поднял еловую жердь, преграждавшую путь. Семен спешился и, держа на поводу обоих коней, подошел.
— Удрали, защитнички! — сплюнул зло.
«Что, интересно, защищали?…» — подумал Крайнев, но Семен прервал его мысль, указав вперед.
— Вот она, балка. Рулинка, по-местному…
Крайнев зашагал в указанном направлении, с недоумением поглядывая перед собой. Балки не было. Чуть холмистое, сплошное пространство, покрытое высокой травой и редким кустарником. От шлагбаума сюда тянулась глубокая колея, присыпанная скошенной травой; трава уже подсохла и пожелтела. «Зачем понадобилось маскировать колею?» — недоумевал Крайнев, как вдруг ахнул, едва успев остановиться. Он стоял на обрывистом берегу. Но глубокого провала перед ним не было. Балку по самые края заполняло нечто большое, укрытое маскировочной сетью. Неловко оскальзываясь по влажной траве, Крайнев сполз ниже и приподнял сеть. Это были ящики. Деревянные, большие и поменьше, сложенные высокими штабелями. «Калибр 7,62 мм…»  — прочел Крайнев, уже понимая, что обнаружил. Он стащил ящик, поддел крышку штыком от немецкой винтовки, оторвал. Внутри оказались две металлические коробки с такими же надписями. Тем же штыком он вскрыл жестянку. В картонных коробках, заполнявших ее, масляно поблескивали винтовочные патроны.
«Будет чем заряжать карабин!» — обрадовался Крайнев и, приподнимая сеть над головой, пошел вдоль штабеля. Ящики с винтовочными патронами сменили другие — длинные, с надписями на незнакомом языке. Крайнев недоуменно остановился.
— Патроны для трехдюймовки, — услыхал он за спиной голос Семена. — Французские. Шрапнель. Порт отправки Марсель… — Семен незаметно появился рядом и читал надпись. — Стреляли мы такими. Гильза у них дрянная — в казеннике застревает. Но рвутся хорошо…
— Почему французские? — удивился Крайнев.
— По заказу русского правительства выделывали во Франции. Своих-то не хватало. Пароходами везли…
— Остались с Первой Мировой? Они же не годные!
— Снаряд хранится 25 лет. Может, и больше, но проверять надо. Эти делали в шестнадцатом. Как раз…
— Здесь одна шрапнель?
— Похоже на то, — сказал Семен, проходя вдоль штабеля. — Навезли много — дивизиону в неделю не расстрелять. А еще винтовочные… Полковой склад…
— Неподалеку шли бои?
— Гремело за лесом два дня, — подтвердил Семен. — Вчера затихло.
— Едем! — решительно сказал Крайнев.
К местам боев вела та самая подновленная дорога, но Семен при первой же возможности свернул в лес. Крайнев спорить не стал — встреча с немецким патрулем была еще свежа в памяти. Продираясь сквозь ельник, они проехали версты три, прежде чем лес отступил.
Они стояли на краю вырубки. Лес здесь свалили давно, вырубку успели раскорчевать и даже вспахать для будущих саженцев. Голое пространство плавно сбегало вниз к проходящей в метрах трехстах дороге. Далее простирался широкий луг. «Идеальное место оседлать дорогу!» — понял Крайнев. Другие тоже поняли. Вдоль опушки тянулась густая цепь окопчиков, кое-где виднелись и блиндажи. «Полк не полк, но батальон оборонялся!» — решил Крайнев, трогая бока лошади каблуками.
Они медленно ехали вдоль линии обороны, разглядывая окопы. Первого убитого красноармейца они увидели разом: он сидел, скорчившись на дне окопчика, откинув голову на стенку. Нижняя челюсть отвисла, виднелись белые зубы. Затем убитые стали попадаться чаще и чаще. В окопах, просто на земле, застреленные, посеченные осколками, раздавленные гусеницами танков. Некоторые лежали у самого леса — встретили смерть, убегая. Никогда ранее Крайнев не видел столько покойников и во всем безобразии смерти: почерневшие на солнце лица, торчащие из разорванных тел белые кости, сизые внутренности, облепленные клубками жирных мух… Его замутило, и он перевел взгляд на дорогу. Вдоль нее чернело не менее десятка разбитых машин, некоторые сгорели до остовов. Убитых не было видно: ни у дороги, ни на вырубке. Немцы или увезли своих мертвых или похоронили. Внезапно Крайнев услыхал бормотание. Он скосил взгляд — Семен крестился.
«Как они держались два дня? — подумал Крайнев. — Против танков?»
Он проехал до конца позиции. Левый фланг линии обороны упирался в топкий берег тихой реки. Через реку был переброшен мост. Оборонявшиеся либо не успели его взорвать или же не сумели. Деревянный мост вряд ли выдержал бы танк. Присмотревшись, Крайнев увидел черные следы гусениц, выползавшие из реки чуть пониже моста. Брод… Мост взрывать было бесполезно. Командир, организовавший эту оборону, знал дело. Колонну грузовиков пропустил через реку, а затем накрыл огнем. Укрыться на ровном лугу негде, немцев ждал полный разгром… Но потом подошли танки…
Крайнев повернул коня. Он увидел, как Семен неподалеку спешивается, и поскакал к нему. Это была позиция артиллеристов, вернее то, что осталось от нее. Батарею вначале разбили из танковых пушек, а потом проутюжили гусеницами. Семен пнул ногой пустой ящик из-под снарядов.
— Шрапнель! Та самая, французская! Трубку снаряда на «гранату» поставишь, а танк не возьмет…
«Зато грузовики на дороге горели!» — хотел сказать Крайнев, но промолчал. На Семена тяжко было смотреть. Он бродил меж раздавленных пушек и погибших артиллеристов, трогал орудия руками и что-то бормотал себе под нос. Крайнев не решился заговорить и спустился в блиндаж.
Это была скорее землянка: наспех отрытая яма, перекрытая жиденьким накатом из одного ряда бревен. На лучшее укрытие артиллеристам, видать, не хватило времени. Вход в землянку-блиндаж прикрывала плащ-палатка. Внутри стоял сумрак, приглядевшись, Крайнев понял, что блиндаж пуст. Валялись брошенные противогазы, пустые консервные банки, примитивный стол из жердей был перевернут. Скорее всего, это сделали немцы, разыскивая живых. Крайнев повернулся, чтоб уйти, и внезапно увидел на стене деревянную кобуру. Немцы ее не заметили. Он снял ремешок с сучка, открыл кобуру и извлек «маузер». Магазин пистолета был пуст. Крайнев понюхал ствольную коробку — из оружия не стреляли. «Не было патронов! — догадался он. — Поэтому и бросили…»
Снаружи светило солнце, и ему стало спокойнее на душе. Семен все еще топтался у пушек, Крайнев подошел и сунул ему кобуру:
— Подарок!
— Хорошая вещь! — оценил Семен, доставая пистолет. — На германской войне был у меня…
— Патронов нету! — предупредил Крайнев.
— В Рулинке поищем! Там много всего…
«Были бы, так привезли!» — хотел сказать Крайнев, но промолчал.
— Трехдюймовки Путиловского завода, образца 1902-го! — сказал Семен, указывая на покалеченные пушки. — С такими мы на германской воевали. Вот когда пригодились.
— Уже не пригодятся!
— Одна целая, — сощурился Семен. — На боку лежит — только и всего. Даже панораму не повредило!
Крайнев смотрел на него вопросительно.
— На опушке есть передки, а у нас — два коня! — продолжил Семен. — Упряжь по штату…
— Ехать по дороге… — нерешительно произнес Крайнев. — Вдруг опять патруль?
— Отобьемся! — махнул рукой Семен. — Оружия здесь — вагон! Можно даже пулемет сыскать…
Отговаривать его было бесполезно, и Крайнев сдался. Вдвоем они поставили пушку на колеса (пришлось поддеть оглоблями), прицепили к передку и запрягли коней. Затем бросили седла на передок и примостились сами. Пулемет они и в самом деле нашли, даже два, но оба оказались разбитыми. Крайнев подобрал несколько винтовок, зарядил (патроны он прихватил в Рулинке) и сложил в ногах. Семен управлял парой, а Крайнев сидел рядом, напряженно поглядывая по сторонам.
— Похоронить бы солдат! — сказал Крайнев, когда они отправились в обратный путь. — По человечески…
— Завтра приведем деревню! — пообещал Семен. — Вдвоем за неделю не справиться…

* * *

В Долгий Мох они вернулись затемно. Никто не встретился им на пути, но Семен побоялся тащить пушку к дому. Поэтому вначале долго искали место в лесу: чтоб недалеко, но укромно, потом маскировали орудие. Топора не было, идти за ним в деревню Семен поленился; рубили ветки саперной лопаткой, найденной в передке. Веток понадобилось много. Потом повели коней на лужок у деревни, где Семен расседлал их, спутал и оставил пастись. В дом ввалились уже совсем без сил. Оба отказались от ужина. Составили винтовки в углу, выпили по кружке молока и повались спать. Семен — на печке, а Крайневу постелили на той самой лавке, где он сидел за обедом. Матрас был набит сеном, мягким и душистым, Крайнев, как упал на него, так сразу и уснул.
…Проснулся он от тишины. В его городскую квартиру, несмотря на двойные стеклопакеты, всегда доносился уличный шум. Как всякий городской житель Крайнев привык к нему. Сейчас в доме стояла полная тишина. Свет полной луны, вливаясь в окошко, наполнял избу холодным мерцанием, делая все нереальным: стол, лавку, печь в дальнем углу, висящие на шестке у печи рушники… Крайнев не сразу понял, где это он, а, вспомнив, резко сел на постели. Это был не сон. Он явственно ощущал под умявшимся матрасом твердую лавку, пахло сеном и — от стоявших в углу винтовок — оружейным маслом и сгоревшим порохом. Он спустил ноги вниз. Половицы были твердыми и холодными. Крайнев сунул ноги в сапоги, взял со стола офицерскую сумку Брагина. Помедлив, прихватил давешний карабин обозника — в этот раз магазин его был полон. Тихо скинув крюк с двери, он вышел во двор и сел на лавочку у крыльца. Карабин примостил между ног. Хотелось курить — до звона в ушах. К табаку Крайнев приобщился поздно, уже в воинской части, до этого бабушка запрещала, а ослушаться было стыдно. Сняв погоны, он решительно отказался и от курева, даже дыма табачного не переносил, но сейчас тянуло так, что сил не было! Крайнев заерзал на лавочке и вдруг услышал тихие шаги в сенях. Скрипнула дверь, и во двор вышел Семен. Он был в одной рубахе и бос.
— Что вспоролся? — спросил, присаживаясь рядом.
— Не спится.
— Мне тоже, — вздохнул Семен. — Всем вчера хватило… Человека убить — не кабанчика резать, да кабанчика по первости муторно. Дочка трусится… Говорил ей: «Не ходи!» Нет… «Именины у тетки, как не поздравить?!» Вот и поздравила… С другой стороны родни у нее — только я да тетка…
— Почему? — спросил Крайнев. Спрашивать было не деликатно, но он чувствовал — можно.
— Была у меня семья, — заговорил Семен, доставая кисет и сворачивая цигарку. — Жена, детей четверо… Жена на десять лет моложе. Я пока воевал, а потом в плену горбатился, сверстники поженились, детей завели. Вернулся, старый уже, под тридцать, девки только смеются, хоть ты вдову какую ищи. А тут Дуня… Шестнадцать лет, одна дочка у родителей, не хотели за меня отдавать — только крик стоял! Потому в Долгий Мох переехали, не дали бы там жить…
Краев так жадно глядел на цигарку в руках Семена, что тот почувствовал его взгляд и молча отдал. Себе свернул другую. Чиркнул спичкой. Крайнев блаженно затянулся ароматной махрой и с наслаждением выдохнул дым.
— Вот… — продолжил Семен, в свою очередь выпуская дым. — Все было ладно, а тут менингит… Настя в Городе жила, школу заканчивала, поэтому не заразилась, а Дуня за детьми ходила… Она и трое детей, один за другим… В деревне тогда много народу умерло, но ни у кого столько, как у меня…
Крайнев скосил глаз и увидел на небритой щеке Семена мокрую дорожку. «Антибиотиков у них еще нет, — вспомнил он, — а без них менингит — смерть… Как туберкулез, воспаление легких, дизентерия… Каменный век!»
— Что теперь будет, Ефимович! — спросил Семен, бросая потухшую цигарку. — В ту войну мы германца дальше Сморгони не пустили, но Ленин ему в восемнадцатом полстраны отдал. Сейчас немец под Смоленском…
— Наполеон и в Москве был…
— Думаешь, будет, как с Наполеоном?
— Будет!
— Но пока обратно погонят, горя хлебнем, — заключил Семен. — Мыла нет, соль, спички и керосин кончаются… Хоть бы немец не трогал. В германскую он не особо…
— Так то в германскую! — сказал Крайнев, вставая.
— Ты куда?
— Пройдусь!
— Иди! — согласился Семен. — Все равно никого вокруг. Немец по ночам не воюет…
Крайнев вышел за ворота и зашагал по пыльной дороге. Сапоги вязли в мягком песке, босые ноги болтались внутри, идти было неудобно. Но он упрямо шагал вперед. Подойдя к кладбищу, где вчера хоронили убитых, он бросил взгляд — свежий могильный холмик явственно темнел посреди залитой лунным светом поляны. Крайнев пошел дальше, больше всего опасаясь заплутать в ночном лесу. Не заплутал. Это был тот же поворот, тот куст лещины, за которым он стоял менее суток назад. Крайнев нашел место, где очутился в самом начале, поправил поудобнее ремень карабина на плече. Вздохнул. И запахло прелью…
Он лежал на любимом диване в своей квартире. Горела люстра, работал включенный телевизор. На больших стенных часах было 22.13. Примерно столько же, как он провалился. Крайнев поморщился — ложе карабина жестко упиралось в спину — и встал. Сапоги громыхнули о ламинат. Он стащил их и швырнул в угол. Затем отнес туда же карабин и сумку. И только после этого, внутренне сжимаясь, взял в руки электронные часы со столика. День был тот же. Он поочередно проверил числа на карманном компьютере, затем на большом, дождался упоминания даты в сводке телевизионных новостей. Они совпали. В августе 1941-го он провел часов двадцать, но в квартире отсутствовал несколько минут. Или один миг…
Крайнев вернулся к сложенным в углу вещам, взял карабин. Оружие было тяжелым, металл рукоятки затвора — холодным. Крайнев повернул и потянул ее, ловко поймал выскочивший из ствольной коробки патрон. На кухне он пассатижами вывернул пулю из гильзы, высыпал порох на полированный металл мойки, поднес кухонную зажигалку. Порох взорвался ослепительной вспышкой. «Из карабина можно стрелять! — подумал Крайнев. — Почему бы и нет? Взрывчатка не портится. Если не держать ее в агрессивной среде…»
Внезапно ему захотелось спать. Выбросив гильзу и пулю в мусорное ведро, он пошел в ванную, принял душ (время в квартире не изменилось, но прошедшие двадцать часов он на себе ощущал). Затем быстро разобрал постель и провалился…

3

Без десяти девять Крайнев вошел в свой кабинет. До обеда он поучаствовал в двух совещаниях: на одно пригласили его, второе он собрал сам. Между совещаниями он выпил чашку кофе, в 12.30 отправился обедать. Не доверяя столичному общепиту, банк содержал собственную столовую, где персонал вкусно и сытно кормили за символическую плату. После обеда Крайнев изучал материалы проверок, иные утверждал, другие возвращал на доработку. В 15.00 он выпил вторую чашку кофе со свежими сушками (сладкое он не любил) и продолжил работу с бумагами. Все шло как обычно. Даже Маша не раздражала. Она сменила юбку и блузку — первая была длиннее, вторая — без декольте. Но оба предмета одежды так туго обтягивали Машино тело, что выглядела она соблазнительнее, чем вчера. Крайнев хмыкнул про себя, заметив эту уловку, но воспитывать делопроизводителя не стал. В банке было кому следить за соблюдением дресс-кода. Если у них нет претензий, зачем вмешиваться?
С бумагами удалось разобраться вовремя, Крайнев покинул кабинет ровно в 18.00. На стоянке он немного потоптался у машины, борясь с искушением. «Этого не может быть! — уговаривал он себя. — Мне просто померещилось!» Тут он вспомнил про карабин и планшет в стенном шкафу, заботливо перепрятанные по утру, и решил сменить направление мыслей. «Что мне там нужно? Это их поколение, их судьба, я не имею право вмешиваться! К тому же можно не вернуться — неизвестно, как все это действует!»
Последняя мысль Крайневу совсем не понравилась, он обругал себя «трусом» и перестал бороться с искушением. Вмешиваться было не обязательно. Ничего страшного не случится, если просто навестит новых знакомых и поблагодарит за гостеприимство. Крайнев сел за руль и свернул к гипермаркету. В магазине он провел много времени: изучал товар, подзывал продавца, спрашивал, спорил, и в результате добился своего — из подсобки ему притащили картонную коробку дешевого хозяйственного мыла. Коричневого, памятного Крайневу по детским годам, в гипермаркете не нашлось — такого не выпускали. Выбранное мыло оказалось китайским, белого цвета, зато без всяких букв и цифр на брусках — он проверил, разорвав упаковку. Спички покупать Крайнев не стал — все коробки были с годом выпуска на этикетках. На стоянке он погрузил мыло в багажник и отправился магазин «Ткани». Здесь сходу заказал два метра плотной бязи и кусок мешковины. Из последней прямо в магазине ему сшили два мешка. Без звука — в магазине видали и не таких чудаков. В аптеке немного удивились, но за дополнительную плату согласились слить йод из маленьких пузырьков в один большой с притертой стеклянной пробкой (его нашли в подсобке) и завернуть широкие нестерильные бинты в большой лист упаковочной бумаги. Плотные цилиндры хлопковой ваты Крайнев сам освободил от упаковки — ее завернули с бинтами. Таблетки аспирина и анальгина требовали большей работы, ее он оставил на дом. Шприцы в аптеке продавались только разовые, но несколько коробок с ампулами он все же купил. Подумав, взял упаковку мощного антибиотика. В аптеке ему ко всему прочему продали пять небольших пузырьков темного стекла — пустых, но чистых.
Дома Крайнев сложил покупки в прихожей и первым делом плотно поужинал. Затем принялся за работу. В домашней аптечке нашелся рулончик обычного пластыря. Крайнев отрезал несколько кусков одинаковой длины и налепил их на чистые пузырьки. На получившихся этикетках, простым карандашом написал: «Жаропонижающее», «Болеутоляющее», «От инфекции». Для двух пузырьков лекарств не было, он оставил их про запас. В остальные поочередно сыпал выдавленные из упаковок таблетки. Ваткой, смоченной в уксусе, стер с ампул все буквы, кроме названия, затем завернул их в кусок ткани. Оставшуюся бязь Крайнев порвал на портянки — вышло ровно три пары. Кроме бязи и мешковины он купил в магазине два куска шерстяной материи (покойная бабушка называла такие «отрезами»). С детских лет он помнил два названия — «габардин» и «шевиот», к его удивлению в магазине такие нашлись. Стоила ткань не дешево, но Крайнев велел отрезать по два с половиной метра каждой — с запасом. От предложенной продавцом подкладки отказался — выглядела современно. Габардин и шевиот он просил потемнее, но даже такая ткань смотрелись веселенькой. В последнюю очередь Крайнев занялся мылом. Каждый брусок пришлось освободить от упаковки, и к концу работы ее собрался целый ворох. Он ссыпал мыло в мешок, завернул свободные края и получившийся тяжелый пакет уложил на дно второго. Следом поместил лекарства и отрезы. Завязанный мешок он отнес в зал и занялся собой. В антресоли обнаружил свой «тревожный» чемоданчик, заброшенный туда несколько лет назад и благополучно забытый. В чемоданчике нашлась пара армейского белья — синие трусы и голубая майка, алюминиевый станок для бритья с лезвиями, зубная щетка. Станок и щетку Крайнев сунул в офицерскую сумку и отправился в душ. Сменив белье, он надел спортивный костюм, в каком вернулся из Долгого Мха, и присел к компьютеру. Скоро он убедился, что Интернете есть все, кроме того, что нужно. Выключив компьютер, Крайнев обул сапоги, перед этим тщательно навернув на ступни портянки, перебросил через плечо ремень офицерской сумки, взял карабин, мешок и присел на диван.
…Ничего не произошло. Он сидел, сжимая одной рукой цевье карабина, второй — горловину мешка и не ощущал никакого запаха. Прошла минута, другая, третья… Ничего. Подумав, Крайнев неохотно выпустил мешок — не помогло. Достал из офицерской сумки бритву и зубную щетку — тот же результат. Менять белье ему расхотелось. Зато захотелось курить. Крайнев встал и как был — в спортивном костюме и яловых сапогах — вышел из квартиры. В маленьком магазинчике за углом он купил трубку и большой пакет голландского табака. Вернувшись, прошел на кухню, набил чубук, затянулся и стал задумчиво пускать дым в пластиковый потолок. Офицерская сумка все еще висела на его плече. Скуки ради он открыл ее и в одном из отделений нашел не замеченные сразу листки серой бумаги. На всех стоял штамп «Воинская часть N…» , а внизу красовалась подпись командира и лиловая печать. Пространство между штампом и подписью было пустым. Сюда можно было вписать любой текст.
«Зачем они понадобились интенданту? — думал Крайнев, пряча листки обратно. — Для расписок об изъятии продовольствия, коней и другого имущества для нужд армии? Но на листке можно написать любой приказ или справку. Каким доверием командира надо пользоваться, чтоб получить такой карт-бланш? Или это обычное дело того времени?…»
Он еще размышлял о находке, когда почувствовал примешавший к запаху голландского табака аромат прели. Сломя голову, он рванулся в зал и на бегу успел схватить карабин и мешок…

* * *

Сказать, что Семен обрадовался подаркам, означало ничего не сказать. Когда Крайнев появился на рассвете и без долгих предисловий вывалил содержимое мешка на стол, глаза у старого артиллериста блеснули.
— Откуда? — спросил Семен, трогая белый брусок.
— Трофей! — коротко ответил Крайнев.
Семен кивнул и стал рассматривать подарки. Каждую вещь бережно брал тонкими пальцами (руки у него не походили на крестьянские), подносил к глазам, мял, щупал и даже нюхал.
— Трофей, а надписи русские! — удивился он, добравшись до пузырьков.
— У наших взяли, — пожал плечами Крайнев.
— Так даже лучше! — согласился Семен. — Будем знать, от чего какое…
Отрезы Семен развернул, набросил на стол, оценивая рисунок ткани, затем снова бережно сложил.
— Худая у немцев материя — тонкая, — заключил в итоге. — Но красивая. Мужику не пойдет, бабе в самый раз. Дочке на платье… Спасибо тебе, Ефимович!
— Из «спасибо» шубу не сошьешь!
Семен вопросительно глянул на Крайнева.
— Нужна одежда. Эта, — он хлопнул себя по штанам, — не годится.
— У меня только простое, домотканое, — развел руками Семен.
— Такое и нужно.
Вернувшаяся Настя (выгоняла корову на пастбище) принесла Крайневу льняную рубаху и штаны, которые он тут же окрестил «портами», затем подсела к столу и занялась подарками. Лицо ее светилось от счастья.
— Пахнет как! — сказала, нюхая мыло. — Будем умываться! Постирать и в щелоке можно.
«Это дешевое китайское мыло с химическим запахом!» — хотел крикнуть Крайнев, но сдержался.
— Стирай! — велел сердито. — Мыла еще принесу. Лучшего…
Пока Настя занималась подарками, Крайнев переоделся за ширмой. Ткань его новой одежды приятно легла на тело. Рукава оказались чуть коротковаты (Крайнев был выше хозяина), но по летнему времени — в самый раз. Крайнев обулся, затянул на себе офицерский ремень с портупеей, ранее принадлежавший Брагину, и вышел к хозяевам.
— Хоть и в сермяге, но командир! — оценил Семен.
Настя ничего не сказала, только опять покраснела.
Семен велел накрывать на стол. Настя бережно прибрала подарки, достала из печи чугун с вареной картошкой, принесла огурцы, перья зеленого лука и уже привычный кувшин с молоком. Они неспешно поели. Картошка, сваренная целиком, в печи зарумянилась и была очень вкусной. Настя положила на стол тоненькие палочки; ими натыкали картошку и несли в рот, запивая свежим молоком. Семен сворачивал перья лука в продолговатые рулончики, макал в солонку и аппетитно хрустел. Крайнев свернул себе — понравилось. Покончив с едой, Семен полез за кисетом, но Крайнев остановил его. Сходив за ширму и принес пакет с табаком.
Голландский «Капитан» дал такой дух, что Настя заулыбалась.
— Немецкий? — удивился Семен, разглядывая пакет. — Ишь, в целлофан затянули!..
— Голландский! — сказал Крайнев, пытаясь сунуть пакет в карман своих «портов». Не получилось.
— Кисет нужен! — снисходительно улыбнулся Семен. — Попроси Настю, сошьет!
Настя согласна закивала, едва Крайнев глянул на нее…
Полчаса спустя они ходили по домам, собирая людей. Вернее, ходил Семен. Крайнев просто встал посреди улицы, показывая, где собираться. В окошках мелькали любопытные лица, детишки повисли на заборах, но к нему не шли. Семен, пройдя деревню из конца в конец, сам подошел к Крайневу, и только тогда к ним потянулись люди. Мужчины. Женщины, хоть и показались в калитках, там и остались. Крайнев считал: подошло девять мужиков, не считая Семена. Все примерно лет сорока — сорока пяти. В двух домах мужчин не оказалось: либо ушли по делам засветло, либо их не было там вовсе.
— Дело простое, мужики, — сказал Семен, когда все собрались. — Мы с командиром, — он кивнул на Крайнева, — вчера были за Рулинкой, бой там шел. Много наших лежит. Надо похоронить по-божески.
— Ближе деревень нет? — недовольно сказал худой, костистый мужик. — Почему мы?
— Креста на тебя нет, Пилип! — рассердился Семен. — Это ж наши дети! А если б твоего там?! Сколько им лежать? Жара…
— Я… Ничего… — смешался Пилип.
— Тогда слушай! У нас с командиром — три коня и телега. Кони и телеги — у Василя и Степана. Найдем еще две телеги, все поедем, легче будет. У кого бабы покрепче, пусть тоже собираются — убитых много. Берите еду, воду…
— Что за кипеж? — раздалось позади.
Все удивленно обернулись. По улице вихлястой походкой приближалась странная фигура. Одет незнакомец был по-городскому: в пиджак и брюки навыпуск. Только пиджак был наброшен на голое тело, между широкими, мятыми лацканами виднелась большая, во всю грудь, татуировка — церковь с куполами.
— Зачем хай? — вновь спросил незнакомец, подойдя. — Об чем толковище?
— Солдат наших едем хоронить! — сердито буркнул Семен. — Присоединяйся!
— Я? — незнакомец ощерил гнилые зубы. Там-сям среди них мелькнули золотые фиксы. — Закапывать вертухаев? Ты че, отец, в натуре? Пусть лежат, где легли!
— Как хочешь! — пожал плечами Семен. — Мы поедем.
— Не поедете!
— Почему?
— Я запрещаю!
Семен нахмурился.
— Пусть большевички гниют! — закричал тауированный. — Воняют, как падлы! Мало они народ по этапам да тюрьмам гноили?!. Эти свое получили, теперь черед других! Немцы с ними разберутся! Покажут «меру социальной защиты»!.. А я помогу! Кончилось комиссарское время!.. — фиксатый выплевывал слова, брызгая слюной. Глаза его, налитые кровью, горели безумным блеском.
Семен пожал плечами и хотел отвернуться, как фиксатый вдруг выхватил пистолет.
— Стоять дед! Дырка в башке — и прямо тут закопают!
Крайнев увидел, как побелело лицо Семена. Зрачок дула смотрел ему прямо в глаза. Пистолет в руках фиксатого плясал, казалось, вот-вот грянет выстрел.
ТТ, — определил Крайнев и вздохнул. Семен посоветовал ему не брать карабин — чтоб не пугать людей. Вот и не взял! С другой стороны, пока стащишь оружие с плеча… Он присмотрелся и вдруг решительно раздвинул притихших мужиков. Заметив его, фиксатый шагнул в сторону и сменил прицел; теперь зрачок дула смотрел в лицо Крайневу.
— Стоять, падла! Ты кто?
— Интендант третьего ранга.
— Командир, значит? Тоже хочешь дырку?
— Хочу!
— Счас! — ухмыльнулся фиксатый. — Командиру первая честь!
Он надавил на курок, но пистолет не выстрелил. Фиксатый недоуменно посмотрел на оружие, но больше ничего не успел — Крайнев пнул его между ног. Фиксатый согнулся и зашипел. Крайнев выкрутил пистолет из ослабевших пальцев, не удержался и добавил пинком под зад. Фиксатый сунулся лицом в дорожную пыль и засучил ногами, мыча.
— Кто привел?! — лицо Семена стало красным от злости. — Чей?
— Ничей! — буркнул Пилип. — Приблуда… Заявился вечером, достал пистолет, велел кормить, самогону дать…
— Откуда он?
— Рассказывал, гнали зеков по смоленской дороге — тюрьму эвакуировали, налетели немецкие самолеты, они и разбежались. Многих охрана побила… Долго сюда через лес шел. Хвалился, что задушил командира, забрал у него пистолет…
— Что не прибил ночью?
— Он дочку с собой положил! — шмыгнул носом Пилип. — Пистолет взял. Сказал: если что, ее первую. А сам с ней… Вернется зять с фронта, что скажу?
Семен махнул рукой и подошел к зеку. Тот уже пытался встать. Семен молча дал ему затрещину, затем быстро обыскал. За поясом зека нашлась финка, в карманах — запасная обойма к пистолету и сложенная вчетверо потрепанная бумажка. Финку Семен забрал, бумагу и обойму протянул Крайневу.
— Подходят к маузеру! — сказал Крайнев, возвращая обойму.
Глаза Семена радостно вспыхнули. Крайнев развернул бумагу. Это была копия приговора Особого Совещания, уже порядком затертая. Брови Крайнева поползли вверх.
— Статья 58, пункт 6?… Шпионаж?…
— Не моя бумага! — прохрипел зек, приподымаясь. — У мертвого забрал. Глянь, как звали!
— Кернер Эдуард Эрихович… — прочел Крайнев.
— А я Николай. Гляди! — зек протянул правую руку ладонью вниз. На пальцах большими буквами было вытатуировано «Коля». — Не шей 58-ю, командир! Я по уголовке, социально близкий…
— Кто только что хаял большевиков? — зло спросил Семен. — Кто немцам помочь собрался? Пистолетом грозил?
— И забыл затвор передернуть! — хмыкнул Крайнев. — Это тебе не наган, Коля, нажатием на спуск не взводится! Не учили в тюрьме?
Зек в ответ только сплюнул.
— Что скажете, мужики? — повернулся Семен к мужикам. — Отпустим?
Все молча покрутили головами.
— Командир?…
— По законам военного времени… — Крайнев оттянул затвор ТТ и резко отпустил, курок встал на боевой взвод.
— Не марайся, Ефимович! Сам… — Семен забрал ТТ у Крайнева и рывком поднял Колю за шиворот. — Шагай, сволочь!
— Ты что, дед? — заверещал зек, но, подгоняемый пинками, послушно побежал к ближней опушке. Едва двое скрылись за кустами, как сухо треснул пистолетный выстрел.
Вернувшись, Семен отдал пистолет Крайневу.
— Собирайтесь! — сказал хмуро. — Кто в армии служил — айда за мной! Винтовки дам… Одного с оружием здесь оставим. Кто знает, сколько сволочи по лесам?…

* * *

Семен распоряжался и на поле боя. Отмерив шагами длинную яму, он поставил женщин копать, а трупы велел собирать мужикам. Крайнев поначалу удивился, но потом понял. Еще на опушке он почувствовал сладковатый запах, который усилился, стоило им отойти от леса. Его опять замутило, он с трудом преодолел позыв рвоты. Семен велел подобрать несколько шинелей и плащ-палаток, на них носили и таскали убитых. Ошметки человеческого мяса не трогали.
— Отмечайте ветками! — велел Семен. — Потом пройдем с лопатами и прикопаем!
…Тела таскали полдня. Их оказалось свыше пятидесяти. Еще двадцать убитых лежали в ряд за опушкой, все в бинтах — немцы обнаружили полевой госпиталь. Среди тел застреленных была женщина, немолодая, с прямоугольником-«шпалой» в петлице — военврач. Видимо, пыталась встать на защиту раненых, но немцы слушать не стали… Тащить расстрелянный госпиталь к общей могиле было далеко, и Семен прислал четверых мужчин выкопать могилу на месте. На опушке Крайнев нашел большой холм из свеженасыпанной земли — братская могила, вырытая самими солдатами в первый день боя. По всему выходило, что батальон потерял у дороги не менее четверти состава; остальные солдаты или отступили или попали в плен.
— Придется класть в три ряда, — заметил Семен, когда трупы собрали. — Большую яму день копать. Ничего, в германскую и не так бывало! Столкнешь в воронку и присыплешь…
У каждого убитого проверили карманы, забрали документы и вещи. Часов и обручальных колец не было. Крайнев вначале удивился, но потом вспомнил: в то время часы были роскошью. Что говорить про кольца… Мужчины стали укладывать мертвых в могилу, Крайнев повел женщин собирать оружие и снаряжение. Брали все: шинели, плащ-палатки, вещевые мешки, ремни, упряжь, патроны… Грузили на телеги. В одном из блиндажей Крайнев обнаружил два плотно набитых вещмешка. Распустил узлы — большие коричные бруски. Мыло… А он так старался, сдирая обертки с китайского! У женщин, когда увидали находку, загорелись глаза.
— Разделим по справедливости! — успокоил их Крайнев.
Прочесав опушку, Крайнев обнаружил полевую кухню. Она была новенькая, даже бак оказался пуст. Кухня не пригодилась: батальону, который здесь оборонялся, не успели подвезти продукты. Семен находке обрадовался.
— Хорошая вещь! — оценил. — Один бак чего стоит!
Деньги они тоже нашли. В карманах убитых их было немного — денежное довольствие. Немцы, судя по всему, советскими рублями погнушались. Впечатлила другая находка. В большой сумке, найденной под мертвым телом, оказалось много денег — десятки тысяч. Плотные пачки были упакованы в брезентовые инкассаторские сумки, погибший богач носил синюю гимнастерку и такое же галифе. «Инкассатор!» — догадался Крайнев. Эвакуировал ценности, по пути присоединился к воинской части и погиб, как солдат, в бою: рядом с убитым лежала винтовка с опустошенным магазином. Крайнев и Семен, обнаружившие сумку, по молчаливому уговору не стали говорить о ней деревенским — от соблазна подальше. Бросили в телегу и прикрыли шинелями…
Когда тела укладывали в могилу, к Крайневу подошел Семен.
— На одном командире гимнастерка и галифе хорошие, — сказал вполголоса. — Убило осколком, в голову, обмундирование чистое. Настя постирает. Твоего роста…
— Оставь! — велел Крайнев.
— Брезгуешь? — удивился Семен.
— Форму носить опасно. Немцы кругом.
— Но сапоги с ботинками можно! — не согласился Семен. — Люди в лаптях ходят!
Крайнев молча кивнул…
Опять он читал православный канон, затем мужики и женщины быстро забросали яму. Семен отлучился ненадолго, принес из леса еловые жерди и ловко срубил три креста, уставив их поочередно на каждом из трех захоронений. Обратно тронулись поздно — солнце уже садилось. Шли пешком — телеги по борта завалили скарбом. К одной прицепили полевую кухню. Несмотря на усталость, шагалось легко, как после тяжелой и грязной, но нужной работы. Женщины то и дело поглядывали на груженые телеги. Крайнев понял: мысленно делят имущество. Его это не сердило. Все женщины были одеты в простые платья домотканого полотна, в лаптях… Только на головах у них белели фабричные платочки да те выцветшие, многократно стиранные-перестиранные…
— Сколько добра на войну идет! — вздохнул Семен, заметив эти взгляды. — Оружие, одежа, обувь… А люди босыми ходят.
— Дашь каждому по паре сапог или ботинок, одной шинели, одной плащ-палатке, — сказал Крайнев. — Раздай мыло и деньги — которые были в карманах. Не забудь охранника, оставленного в деревне.
— В двух хатах мужиков нет — на войну забрали, — посмотрел на него Семен. — Бабы и детишки. Оттуда хоронить не ходили. Им что?
— Решай сам! — махнул рукой Крайнев. — Чтоб те, кто работал, не обиделись…
Они прошагали полпути, как на дорогу выскочила странная фигура. На ней был длинный, до самой земли, брезентовый плащ и старая шапка-ушанка. В руках у фигуры было охотничье ружье.
— Стой! — закричала фигура, наводя ружье. — Кто такие?
Голос у незнакомца был сиплым, все сразу поняли, что перед ними старик. Семен, ругнувшись, лапнул кобуру маузера, Крайнев выхватил из-за пояса ТТ, но еще раньше сориентировались шедшие позади мужики: Крайнев услышал, как за спиной залязгали затворы.
— Не двигаться! — скомандовал старик, оценив суету. — Буду стрелять!
— Только попробуй! — пригрозил Семен. — Чего надобно, дед?
— Кто такие? Отвечай!
Крайнев заметил, как Семен потащил «маузер» из кобуры и шагнул вперед.
— Интендант третьего ранга Брагин! В чем дело?
— Правда, интендант? — радостно спросил старик.
— Могу удостоверение показать.
— Не надо! — заторопился старик. — Вижу, что командир. Коров моих забери!
— Каких коров?
— Колхозных. Неделю стадо гоним, чтоб немцам не досталось, а немцы везде кругом. Сто восемь голов. Их же доить надо. А у меня три девки, да я… Три дня хлеба не видели…
Крайнев вопросительно глянул на Семена.
— Колхозная ферма стоит пустая, — сказал тот, прищурившись. — Стадо угнали, остальное есть. Сепаратор, маслобойка… Я там сторожем работал, закрыл на замок, да еще скобами ворота забил…
— Забираю! — решительно сказал Крайнев.
— Расписку дашь? — заторопился старик. — Только справную, с печатью?
— Немцам будешь показывать? — ухмыльнулся Семен.
— Наши вернутся, спросят! — насупился дед. — Что ж мне, в Сибирь? Старый я…
— Дам расписку! — подтвердил Крайнев. — Гони коров следом! Накормим, отдохнете…
Поздним вечером, когда все распоряжения были сделаны, оставшееся после раздачи имущество сложено в сарае, а на лужке перед деревней мычали коровы, ожидая очереди на дойку, Крайнев устало сидел за столом, ожидая Семена. Хозяин запаздывал, и Настя не отходила от окошка — выглядывала. Наконец отскочила и стала греметь чугунами.
— Мужики просят по корове, — сказал Семен, заходя. — По одной в каждый двор. Собрались на дороге, ждут. Ругаются. У всех винтовки. Что скажешь? Стадо-то ничье…
— Государственное! — возразил Крайнев.
— Где теперь государство? — не согласился Семен.
— Значит, поделить? Тогда почему по одной? Пусть берут всех!
— Столько не прокормить! Одного сена сколько надо! Одна своя, одна новая — в самый раз. А, Ефимович?
— Завтра! — сухо сказал Крайнев. — Когда уйдут дед с девками. Не то и они захотят… Коров пусть выберут, какие нравятся, но не даром. За трудодни. Оставшихся отвести на ферму, пасти, заготавливать им сено, ухаживать, доить, бить масло… Отрабатывать.
— Если б в колхозе так платили! — ухмыльнулся Семен, поворачиваясь, но Крайнев остановил.
— С сегодняшнего дня деревню по ночам охранять! Выставь посты с обоих концов, пусть сменяются, как устав велит.
Семен выскочил из хаты и вернулся, ухмыляясь.
— Чуть не передрались, кому первому на пост! — сказал, усаживаясь за стол.
— Почему? — удивился Крайнев.
— Коров будут выбирать! Тайком. Тряпочки на рога повяжут.
— Так темно!
— Городский ты, Ефимович! — вздохнул Семен, разливая самогон. — Не знаешь, что для крестьянина корова! Они наощупь…
Они молча выпили. Настя поставила перед каждым полную миску щей, все набросились на еду. Крайнев заметил, что отец и дочь, несмотря на голод, ели аккуратно: не «сербали», с шумом втягивая щи с ложки, а бесшумно вкладывали ее в рот.
«Странные тут крестьяне, — думал он, старательно орудуя деревянной ложкой. — Говорят по-немецки, читают по-французски… Пушке радуются больше коровы… Разберемся…»

4

Комендант Города, гауптман Эрвин Краузе проснулся от боли. Огонь полыхал под ребрами справа и жег так, что хотелось выть. В пищеводе скребло, в рот отдавало кислым. Краузе, не открывая глаз, пошарил рукой, нашел на тумбочке сложенный конвертиком пакетик с содой, привычно развернул и высыпал порошок в рот. Запил из стакана, подождал. В животе забурчало, газы расперли желудок, и благословенная отрыжка пришла быстро. Жжение в пищеводе исчезло, но боль под ребрами осталась. Краузе повернулся на левый бок, затем на спину — боль не унималась. Надо было вставать.
Краузе спустил худые ноги на прохладный пол, морщась, натянул армейские галифе. Затем обулся и накинул подтяжки на плечи. Топнул несколько раз, давая знать денщику, что проснулся. Клаус не появился. Краузе сердито заглянул в соседнюю комнатушку — пусто.
«Сбежал к своей русской! — рассердился Краузе. — Наверное, и не ночевал! Погоди, вот отправлю на фронт!..»
Краузе кипятился, прекрасно понимая: ни на какой фронт он Клауса не пошлет. Услужливый берлинский проныра спасает ему жизнь. Без него в этой глуши он получит прободную язву — и капут. До военного госпиталя полдня пути, а в Городе немецких хирургов нет.
«Может, раздобудет сливок?» — подумал Краузе, присаживаясь на кровать. Эта мысль на мгновение облегчила боль. Свежие, жирные сливки — лучшее лекарство от язвы. В этой варварской стране их не умеют делать. Клаус говорил, что русские ставят молоко в погреб, а наутро ложкой собирают вершки. Сливки успевают прокиснуть. Русские называют их «сметана» и очень любят, но от кислых сливок желудок болит еще больше. Приходится пить молоко. Еще помогают сырые яйца. Свежие. Клаус, когда их приносит, уверяет, что только-только из-под курицы. Тогда почему болит живот? Боже, какие чудные взбитые сливки делала Лотта!..
Главной удачей в жизни Эрвин Краузе считал женитьбу. Когда он, молодой гауптман, в восемнадцатом году вернулся с Западного фронта, будущее представлялось безрадостным. Выполняя условия Версальского договора, Германия сокращала армию, тысячи лейтенантов, обер-лейтенантов, гауптманов, майоров оставались без средств к существованию и растеряно толкались на переполненных биржах труда. Некоторые нанимались простыми рабочими к своим бывшим подчиненным, и те покровительственно хлопали по плечам некогда строгих офицеров. Краузе такого не хотел, он проедал последние марки, когда судьба свела его с Лоттой. Она понравилась ему сразу, позже выяснилось, что и он ей. С армейской прямотой Краузе признался в любви и не скрыл своего бедственного положения.
— Я поговорю с отцом! — пообещала Лотта.
Это прозвучало многообещающе, но Краузе не поверил. Они познакомились с Лоттой в дешевой пивной (позже выяснилось, что Лотта зашла в нее случайно), как мог помочь ему отец бедной девушки? Краузе обещали содействие люди влиятельные, но даже в полицию не сумели устроить.
Следующим утром к подъезду его обшарпанного дома подкатил черный «кадиллак» и шофер в кожаной тужурке сообщил потрясенному Эрвину, что господин Леманн приглашает господина Краузе в свое поместье. Отставной гауптман облачился в парадный мундир, нацепил ордена и отправился к отцу Лотты.
— Дочь, сказала, что любит вас, — без долгих предисловий сказал ему низенький, пухленький Леманн. — Я ей верю.
— Я тоже люблю ее! — поспешил заверить Краузе.
— Похоже на правду, — согласился Леманн, пронзив его цепким взглядом. — Лотта уверила: вы не знали, чья она дочь. Я сомневался, но теперь вижу: она права. Это хорошо характеризует вас, Краузе. Я человек простой, богатства достиг трудом, поэтому ценю в людях честность. Лотта сказала: вы ищете работу. Я могу предложить ее. Но мундир придется снять…
— Я ничего не умею! — смутился Эрвин. — Меня учили воевать…
— Большое поместье — это большое хозяйство. Бывший ротный командир сможет управлять сотней работников. Или я не прав?
Краузе горячо подтвердил, что господин Леманн абсолютно прав и, не вне себя от радости, побежал разыскивать Лотту. Через месяц они объявили о помолвке, через полгода поженились. Это были счастливые двадцать лет. Появление в Германии фюрера не слишком огорчило Краузе — хватало других забот. Даже с началом польской войны он не озаботился: вермахту хватало молодых, честолюбивых офицеров, а ему шел сорок пятый год. Но перед восточной кампанией о нем вспомнили…
Влияния тестя не хватило, чтоб уберечь Краузе от мобилизации, но престарелый Леманн сумел выпросить зятю место в тыловой части. Он поступил мудро. Дорога на Восток была усеяна могилами поседевших гауптманов, которых Германия забыла в 1920-м и вспомнила, когда фюреру понадобилось пушечное мясо. К счастью, не только оно. Германия захватывала территории и города, ими следовало управлять. В маленькие и большие города хлынули районные и окружные комиссары, все они были питомцами НСДАП. Краузе в партии не состоял, но Город находился в тылу действующей армии, комендантов здесь назначал вермахт…
Грохот сапог оторвал Краузе от воспоминаний. Клаус показался в двери и сделал подобострастный вид.
— Где ты шлялся, болван? — буркнул гауптман. — Подавай умываться!
Клаус исчез и появился с тазиком и кувшином. Он аккуратно наполнил таз подогретой водой, затем сходил за бритвой. Через пять минут умытый и чисто выбритый Краузе застегивал мундир.
— Что на завтрак? — спросил, все еще демонстрируя недовольство. Комендант не должен ждать своего денщика.
— Смею просить господина гауптмана погодить с завтраком, — ответил Клаус. — У ворот дожидается русский. Он просит принять его.
— Я должен делать это натощак? — разозлился Краузе.
— У русского большая корзина с продуктами, — невозмутимо сказал Клаус. — Я видел там яйца, шпик, коровье масло и глиняный кувшинчик со сливками. Русский уверяет: они свежие.
— Так хорошо знаешь русский язык, что понял это? — все еще сердито сказал гауптман.
— В этом нет нужды. Русский говорит по-немецки…
Сливки были свежими. Краузе понял это сразу. В поместье Леманнов он каждое утро лил в чашку густую белую жидкость и навсегда запомнил, как выглядит только что сепарированное молоко. Вкус русских сливок был такой же: горьковатый, маслянистый. Краузе физически ощущал, как густая жидкость, проходя пищевод, растекается по стенкам желудка, гася боль… Краузе промокнул губы салфеткой и обернулся. Русский и Клаус стояли у порога.
— Гут! — не сдержался гауптман.
Клаус довольно ухмыльнулся, русский вежливо наклонил голову.
— Прошу господина коменданта попробовать другие продукты, — сказал он по-немецки с еле заметным акцентом. — Все свежее, лучшего качества.
— Потом! — махнул рукой Краузе.
Денщик подскочил и забрал корзину. Русский остался. Краузе сделал жест, чтоб подошел ближе. Русский повиновался. Остановившись в двух шагах, он смотрел на коменданта, ожидая, когда хозяин заговорит. Краузе, не спеша, рассматривал гостя. Русский был молод, не старше тридцати. Выше среднего роста, лицо продолговатое, волевой подбородок. Серые, умные глаза смотрят без страха. Одет как простой селянин, но явно не из их числа. Да и одежда с чужого плеча — рукава полотняной рубахи коротковаты…
— Откуда знаете немецкий? — спросил Краузе (он сам не заметил, как употребил «вы»). — Учили в школе?
— В этом не было нужды. Мой отец немец.
— Вы можете это доказать?
— Только такой документ, — русский достал из кармана штанов потертую бумагу и протянул ее коменданту. Краузе развернул. Машинописная копия с подписью и печатью. На русском.
— Что здесь написано?
— Это приговор, — пояснил гость. — Кернер Эдуард Эрихович, то есть я, приговорен Особым Совещанием СССР к 25 годам лагерей за шпионаж в пользу Германии.
— Вы были нашим шпионом?
— Нет, господин комендант. Я ни чем не провинился перед большевиками. Для того чтобы стать шпионом в России, не нужно что-либо делать. Достаточно быть немцем.
«Не врет! — мысленно отметил Краузе. — Это хорошо. Но разобраться следует».
— Клаус! — позвал он. — Пригласи Ланге! — велел, когда денщик показался в двери. — Садитесь, герр Кернер! — предложил гостю. — Так зачем вы пришли?
— В первую очередь показать вам продукцию местных селян, — ответил Кернер, присаживаясь на самый дальний от стола стул. «Знает свое место, — отметил Краузе. — Его хорошо воспитали». — Во-вторых, если продукты понравятся, договориться о поставках.
— Сколько вы можете предложить?
— Я знаю лишь возможности деревни, где сейчас живу. Тридцать килограммов коровьего масла ежедневно, к примеру.
— Тридцать? — изумился Краузе.
— Близ деревни расположена ферма, сотня коров. Удои и жирность молока у русских не такие, как в Германии, зато есть сепаратор и маслобойка.
«Клаусу с большим трудом удается раздобыть немного масла офицерам к завтраку, — лихорадочно размышлял Краузе. — Солдаты едят маргарин. Они будут благословлять меня. Излишки масла можно солить и отправлять в Германию. Жиры в фатерланде по карточкам, а тут такое богатство…»
— Что хотите взамен? — сердито спросил Краузе, заметив, что Кернер внимательно наблюдает за его мимикой.
— Я слышал, господин комендант, немецким командованием установлены твердые закупочные цены…
— Русские не спешат ими воспользоваться! — возразил Краузе.
— Большевики отучили крестьян доверять деньгам. При старой власти в сельской местности была широко развита меновая торговля. Они называли это потребительской кооперацией. Селянин относил в специальный пункт излишки продуктов и получал взамен товары по своему выбору: мыло, соль спички, ткани, керосин…
— Вы предлагаете организовать нечто подобное? — понял Краузе.
— Именно, господин комендант! Надеюсь, у армии великой Германии накопилось много трофеев. Большевики бежали так быстро! Если вы доверите, я стану посредником в этом обмене. Буду привозить в Город продукты, забирать товары… Сами понимаете, мы можем установить цены, какие наилучшим образом вознаградят нас за труд…
«Проще говоря, он предлагает грабить селян и делиться со мной прибылью, — понял Краузу. — Почему бы и нет? Даже в Германии такое сходит с рук, а здесь Россия…»
— Разумеется, господин комендант будет каждый день получать кувшин свежих сливок и совершенно бесплатно, — добавил гость, по-своему истолковав молчание гауптмана. — Селяне, приютившие меня, будут счастливы…
— Вы, случайно, не еврей? — не удержался Краузе.
— Кто здесь еврей? — послышался веселый голос, и в комнату вкатился офицер в черной форме — оберштурмфюрер Ланге. Вопреки своей фамилии (Ланге — большой), глава СД Города был мал, зато кругл и подвижен. Его румяное лицо светилось постоянной улыбкой. С такой же улыбкой, вспомнил комендант, Ланге неделю тому расстреливал пойманных в Городе коммунистов. При появлении эсэсовца, Кернер встал и поклонился.
— Господин комендант имеет в виду меня.
— Не похож! — бросил Ланге и протянул руку. — Документ!
Копию приговора он изучал тщательно (гость понял: эсэсовец знает русский).
— Подлинник! — заключил Ланге, но бумагу не вернул. — Откуда это у вас?
— Вручили в тюрьме. У большевиков так принято.
— Как вы сбежали?
— Нас эвакуировали в Смоленск. Пешком. На колонну налетели немецкие самолеты, заключенные стали разбегаться. Охрана стреляла, но мне повезло…
— Это правда! — подтвердил Ланге, поворачиваясь к Краузе. — Я был там, спустя пару дней. Дорога усеяна трупами. Сказали: никто не уцелел!
— Некоторым удалось. Мы ушли вдвоем: я и уголовник по имени Коля.
— Где он?
— В лесу мы разделились. Коля не хотел идти со мной дальше: уголовники не любят политических. Позже я слышал: его убили селяне.
— За что?
— Грабил…
— Правильно сделали, — заключил Ланге. — Чтоб грабить на этой территории, надо спросить разрешения. Почему селяне не тронули вас?
— Я не грабил…
— Но они дали вам одежду, продукты, повозку… Это ваша лошадь привязана к забору?
— Моя, герр офицер! Селяне напуганы и растеряны: одна власть исчезла, новой они опасаются. Я убеждал их, что немцы — культурная нация, что они, в отличие от большевиков, не будут угнетать простых людей. Нужно лишь повиноваться и соблюдать порядок…
— Вы слушали речи Геббельса?
— Нет. Но я предполагал…
— Правильно полагали!
— Словом, они накормили и одели меня. Поручили съездить в город и договориться о сотрудничестве.
— Что вы предложили коменданту?
— Поставку продуктов.
— И только?
— Другое не в моей компетенции.
— Вы слишком долго жили с большевиками! — рассердился Ланге. — Они приучили вас бояться. Вкусно кормить немецких офицеров — это правильно, но мало. Вермахт, сокрушающий большевиков на полях сражений, нуждается в продовольствии. Вокруг города созрели хлеба. Их нужно убрать, обмолотить, и привезти на склад. Центнер зерна с каждого засеянного гектара, четыре курицы и сто яиц со двора — обязательные поставки. Остальное можно продавать… Вы хотите быть гражданином Великой Германии?
— Да!
— Берите в свои руки управление заготовками! Вы жили в этой стране, знаете язык, людей, обычаи…
— Мне нужны полномочия.
— Получите!
— Понадобится вооруженная охрана. В лесах скрываются разбитые большевики.
— Наберите в селах достойных людей и приведите в Город. Принесут присягу фюреру, мы дадим им белые повязки с надписью «Полиция» и оружие. Склад забит трофейными винтовками… Разумеется, вы будете нести полную ответственность за тех, кого отберете. Право зваться немцем надо заслужить. Согласны?
— Да, герр офицер!
— Тогда запоминайте! Наш фотограф уехал в округ, но через улицу живет еврей, который делает снимки для документов. Берет дорого, но делает быстро. Мы пока разрешаем. К обеду принесете два фото, получите аусвайс и документ о полномочиях. Через день я жду ваших добровольцев. Потом последуют более подробные инструкции. Идите!
— Слушаюсь!
— Вдруг он шпион? — вздохнул Краузе, когда гость ушел.
— Шпион предъявил бы безукоризненные документы, — хмыкнул Ланге. — Разумеется, с большевистской точки зрения безукоризненные. Мне приходилось их видеть. Русские не умеют шпионить. Они прозевали начало войны, их армии бегут, солдаты и офицеры сдаются в плен. Коммунисты на допросах показывают, что еще несколько лет назад у них была создана отличная система противодействия оккупации страны. Приготовлены склады оружия, амуниции и продовольствия для партизанских отрядов, назначены руководители подполья, проводились учения… Но потом Сталин решил, что это не патриотично — допустить врага на свою территорию. Склады ликвидировали, систему разрушили…
— Но дать полномочия первому встречному…
— Наша армия стоит у Ленинграда и Смоленска. Через месяц-другой война закончится. У нас нет времени. Вы читали приказ о поставках? Чем быстрее хлеб, мясо, молоко и яйца начнут поступать на склады вермахта, тем больше почета будет тем, кто это организовал. Если Кернер нас подведет, мы расстреляем его — только и всего. Вам, Краузе, нет нужды делать карьеру, вас ждет поместье тестя. Мне нужно заслужить расположение командования…
Комендант не ответил.
— Не обижайтесь, Эрвин! — усмехнулся Ланге. — Я человек простой, говорю, что думаю. Кстати, ваш денщик, разбудив меня спозаранок, пообещал отличный завтрак из свежих продуктов. Где они?
— Клаус! — позвал Краузе…

* * *

Кернер Крайнев, выйдя от коменданта, отвязал вожжи от забора. Часовой у крыльца сделал ему знак, Крайнев достал из корзины, прикрытой соломой, два яйца и отдал их солдату. Часовой тут же разбил носики о приклад, выпил яйца, пустую скорлупу бросил в палисадник. Подмигнул Крайневу.
— Приезжайте чаще!
— Теперь буду! — пообещал Крайнев.
Из дверей выскочил Клаус, сунул Крайневу пустую корзину.
— Данке! — поблагодарил Крайнев.
— Ваш деревенский шнапс — высший класс! — довольно сказал Клаус. — Привозите еще! И шпик! Мужчине, чтоб быть сильным в любви, надо хорошо питаться! — он довольно захохотал.
Крайнев попрощался и сел в телегу. На перекрестке он свернул налево, на следующем — направо и остановился у деревянного домика. На потемневшей от времени стене его висел плакат, изображавший плутовато прищуренную рожу, вписанную в шестиугольную звезду. Надпись сверху, почему-то на украинском, утверждала: «Жид — це ваш відвічний ворог!» Крайнев заинтересованно подошел. Ниже звезды в трех столбцах текста, как понял Крайнев, скрупулезно перечислялись еврейские грехи, а в самом низу большими буквами подводился итог: «Сталін та жиды — це банда злочинців!» «Еще у них была листовка для красноармейцев: „Без жида-политрука, рожа просит кирпича!“» — вспомнил Крайнев. Левее плаката в окне домика виднелась самодельная вывеска: «Фото на документы. 1 снимок — 3 рубля или 2 яйца». Крайнев пожал плечами и постучал в окошко. Показалась лохматая, всклокоченная голова, исчезла, спустя мгновение ворота отворились. Крайнев заехал внутрь, бросил вожжи и взял корзину, прикрытую полотном. Спрыгнув на траву, он заметил в огороде молодую женщину с мотыгой. Она с любопытством разглядывала гостя.
— Прошу господина в дом! — сказал фотограф, молодой худощавый еврей.
Крайнев прошел за ним. В большой комнате на одной из стен белел экран из простыни, под ним стоял стул.
— Садитесь! — пригласил хозяин.
— Как вас звать? — спросил Крайнев, проигнорировав приглашение.
— Давид…
— Меня — Эдуард. Я не могу сниматься в этом рядне, Давид, у меня будут серьезные документы. Нужна рубашка и костюм. Могу купить, если есть лишний. Заплачу рублями или продуктами. Есть сало, масло, яйца…
— Минуточку!
Давид исчез и скоро появился с женщиной, замеченной Крайневым в огороде.
— Вот, Соня! — робко сказал Давид, пропуская женщину вперед. — Товарища интересует костюм…
— Покажите продукты! — строго сказала Соня.
Крайнев поставил корзину на стол, откинул полотно. Соня наклонилась и некоторое время тщательно рассматривала продукты, затем понюхала их.
— Яйца свежие?
Крайнев взял одно яйцо, разбил носик о спинку стула, отломил скорлупу.
— Пробуйте!
Соня поднесла яйцо ко рту. Давид смотрел на нее жадным взглядом. Соня отпила немного и передала яйцо ему. Давид высосал содержимое в один миг. Соня прошла за ширму и скоро вернулась с черным строгим костюмом в руках.
— Как раз на вас! Два раза надели. Пятьсот рублей!
— Разрешите примерить?
Крайнев взял костюм и скрылся за ширмой. Подскочивший Давид дал ему чистую белую рубашку с мягким воротничком, галстук. Крайнев переоделся. В комплекте к костюму шли не брюки, а галифе из черного плотного габардина. Соня оказалась права — костюм будто на него шили. Крайнев вышел в комнату, покрасовался перед зеркалом.
— Беру! Сколько за все?
— Семьсот!
Крайнев достал из кармана пачку сотенных купюр, отсчитал семь листов.
— А продукты? — растерянно спросил Давид.
— Продукты отдаю так. При условии, что накормите обедом. Проголодался…
Полчаса спустя они втроем сидели за столом и хлебали горячий борщ. На второе Соня подала яичницу с салом, хозяева смотрели на нее так жадно, что Крайнев взял себе совсем немного. Ели по-городскому — из тарелок, с приборами. Самогон Крайнев разливал по хрустальным стопкам.
— Вы странный человек, — сказала Соня, ставя перед ним стакан с компотом. — Получаете от немцев важный документ, а не гнушаетесь сидеть за одним столом с евреями. И не просто сидеть, а кормить их. Видели плакат? Немец повесил! Запретил снимать…
— Соня! — застонал Давид.
— Пусть говорит! — успокоил его Крайнев. — Я отвечу вам, Соня. Евреи не сделали мне ничего плохого.
— Они и немцам не сделали!
— Немцы с этим не согласны.
— Мы с ними тоже!
Давид вцепился себе в волосы. Крайнев рассмеялся. Затем достал из кармана кисет, набил трубку.
— Невеста вышивала? — спросила Соня, с любопытством рассматривая красивый кисет.
— Просто знакомая.
— Знакомым так не вышивают! — не согласилась Соня. — Могу я спросить?
— Разумеется.
— Чем будете заниматься у немцев?
— Заготовкой продуктов.
— Работники нужны?
— Хорошие.
— Мы будем хорошо работать!
— Так у вас есть дело! — сказал Крайнев, выпуская дым. — Два яйца за снимок…
— Никто не фотографируется! — сердито сказала Соня. — Дорого! Голодаем…
— Снизьте цену.
— Немец запретил! Тот самый, что вешал плакат. Это фотограф, он берет яйцо за снимок, а нам велел брать два. Цену снижать нельзя, поэтому все снимаются у немца. К нам приходят, когда он уезжает в округ. Приходят редко — люди предпочитают подождать день-другой. Вы сегодня первый и, наверное, единственный клиент.
«Классический пример недобросовестной конкуренции! — подумал Крайнев. — С антисемитским душком…».
— Что умеете делать, кроме фото? — спросил.
— Я окончила мединститут, стажировалась как хирург, — печально сказала Соня. — Диплом получить не успела.
— Почему не работаете в больнице?
— Немцы запрещают евреям лечить! Даже к пленным не пустили!
— Здесь есть пленные? — удивился Крайнев.
— Лагерь в совхозном дворе за городом… — вмешался Давид. — Человек двести.
— Уже меньше, — вздохнула Соня. — Их почти не кормят и совсем не лечат. Там было много раненых. Недалеко от Города шел бой на дороге, там их взяли…
Крайнев молча докурил, встал. Давид сбегал в чулан, принес слегка влажные снимки. Крайнев сунул их в карман.
— Присмотрите за конем! — попросил, выходя во двор.
Соня вышла проводить.
— Спешите? — спросила за порогом.
Крайнев бросил взгляд на часы:
— Нет.
— Тогда расскажу. Немцы, заняв город, нашли и арестовали несколько коммунистов. Затем согнали жителей на стадион — смотреть на расстрел. Рядом с коммунистами поставили Яшу…
— Кого?
— Яшу Соркина. Наш городской дурачок. Его отец рисовал на щитах афиши к кинофильмам, а Яша разносил их по городу. Он высокий, сильный, только ум как у трехлетнего. Все время улыбался. Встретишь, спросишь: «Яша, фильм хороший?» «Хаароший!» — отвечает. У него все были «хорошие»… Безобидный дурачок, его даже дети не трогали. Он стоял у стенки рядом с коммунистами и улыбался — не понимал, что происходит. Немец в черном мундире заулыбался в ответ и скомандовал…
Крайне молча пошел к калитке, Соня не отставала.
— Чей это костюм? — спросил Крайнев, берясь за щеколду.
— Мужа.
— А Давид?
— Это мой брат, младший. Ему только девятнадцать. После школы окончил курсы, работал в быткомбинате фотографом. Когда все ушли, забрал аппаратуру и материалы домой, все равно бы растащили. Здесь такое было! Магазины грабили, из учреждений мебель выносили… Власти-то нет… Немцы, как пришли, велели все вернуть. Кто не подчинится, угрожали расстрелять. Мы не подчинились.
— Где ваш муж?
— В армии. Мы учились вместе, только он на два курса старше. Военврач третьего ранга. Поженились перед войной, через неделю его мобилизовали… — Соня смотрела на него умоляюще.
— Я вернусь через час, — сказал Крайнев, открывая калитку. — К этому времени все вещи должны лежать в телеге, а вы — сидеть рядом. — Ничего громоздкого с собой не брать — одежда, обувь, ценности. Возьмите медицинские инструменты и лекарства, фотоаппарат и материалы…
Соня встала на цыпочки и поцеловала его в губы.

5

Танк полз прямо на него. Саломатин отчетливо видел смотровую щель механика-водителя, содранную ударом снаряда краску на корпусе под башней, блестящие стальные траки. С траков летели вперед комья земли. Рева мотора, грохота выстрелов и лязга гусениц он не слышал.
«Оглох! — понял Саломатин. — Контузило…»
Он хотел откатиться с пути движения танка, но тело не повиновалось. Он рванулся изо всех сил, но остался недвижим. Танк тем временем подполз со всем близко, нижняя кромка днища проплыла над лицом Саломатина, и стальная махина закрыла для него свет. Стало совсем темно. Саломатин ждал, что танк пройдет дальше, и он снова увидит небо. Но над ним по-прежнему было темно — танк остановился. Саломатин явственно ощущал запах бензина, жар, исходящий от двигателя. Жар становился все сильней, вот уже все тело его охватил огонь. Саломатин замычал, пытаясь стронуть с места отказавшееся повиноваться тело, и ощутил на своем лбу прохладную ладонь.
— Лихоманка у вас, таварыш камандир…
Саломатин узнал голос Артимени, вестового. Открыл глаза — над ним по-прежнему было темно. Он с усилием поднял руку — ладонь ощутила прохладный металл. Это не танк. Сеялка. Единственное укрытие от солнца и дождя на совхозном дворе. Под ее железным днищем вчера прятались трое раненых. Остался он один.
Саломатин скосил взгляд. В рассветном полумраке были видны лежавшие прямо на земле тела спящих бойцов. Это мехдвор. Плен…
Артименя исчез и вскоре появился с пилоткой в руках. В пилотке была вода — холодная, с явственным запахом бензина и солидола. Воду пленные берут из большого бака, предназначенного для технических нужд. До войны его использовали для мойки техники. Другой воды здесь нет…
Артименя поднес край пилотки к губам Саломатина, дал ему глотнуть, затем зачерпнул воду рукой и щедро омыл Саломатину лицо и грудь. Стало легче. Саломатин тихо поблагодарил, Артименя вздохнул и пристроился рядом — досыпать. Саломатину не спалось. Шея ныла, но рану уже не рвало и дергало, как несколько дней назад. Просто горело огнем, и это было хуже всего. День-другой — и его погрузят в телегу. В полукилометре от мехдвора есть старый скотомогильник, трупы возят туда. Когда дно заполняется, немцы заставляют присыпать ряд землей — чтоб не так воняло. Иногда трупы лежат не засыпанными неделю. Семь дней он будет смотреть застывшими глазами в небо. Или глаза выклюют птицы? Надо будет попросить бойцов, чтоб кинули лицом вниз…
Первых убитых их полк оставил на пути к Городу. Погибших было так много, что никому в голову не пришло хоронить. Бросили на дороге, как и сгоревшие грузовики. После того, как налетевшие пикировщики вкупе с истребителями в пять минут разгромили колонну, Саломатин оказался старшим по должности. Командир полка, начальник штаба, комбаты один и два — все погибли вместе с большей частью полка прямо в машинах. Саломатина более всего поразили убитые бойцы, сидевшие плечом к плечу в кузовах грузовиков. Прошитые очередями авиационных пулеметов, они ничего не успели понять. Саломатин увел уцелевших бойцов в лес и там пересчитал: четыреста тридцать семь человек. Из них три молоденьких лейтенанта, военврач, пожилая женщина из мобилизованных, интендант третьего ранга Брагин. Интендант и вывел их к полковому складу боеприпасов — они не доехали каких-то пять километров. У склада их ждала батарея трехдюймовок под командованием пожилого седоусого капитана. Он сумрачно выслушал рассказ Саломатина.
— Будем воевать? — спросил сердито. — Или по домам?
— Воевать! — жестко отрезал старший лейтенант.
— Снаряды только шрапнельные. Танк не возьмет, даже при трубке на «гранату». Заряд-то пороховой…
— Будем стрелять по пехоте…
Саломатин кипел от злости и жажды мщения. Гибель большей части полка поразила его не столько своей бессмысленностью, но какой-то неправильностью. Погибнуть в бою — это понятно и объяснимо. Но когда тебя, как куропатку, расстреливает сверху неуязвимый враг… Было обидно до слез: на своей земле они пробирались лесами, как воры, а наглый враг катил по дорогам. Что ж… Он, комбат-три, выполнит боевую задачу полка: перережет дорогу, ведущую в тыл обороняющейся Красной Армии, оседлает ее и задержит продвижение противника на два-три дня. После чего можно уходить на соединение со своими частями…
Он сам выбрал позицию. Та, что была определена штабом полка на карте, оказалась на открытом месте, поредевшего батальона не хватало, чтобы прикрыть столь протяженный участок. На новой позиции удлинялось плечо подвоза боеприпасов, но батальону их требовалось меньше, чем полку. Каждый солдат взял на плечо по ящику с патронами, для снарядов мобилизовали в деревне несколько телег — доставили! Зато позиция у сонной речушки была хороша. Подумав, Саломатин не стал взрывать мост: немцы сразу заподозрят неладное и станут прочесывать окрестности. Удар должен быть внезапным. Пусть только выедут на дорогу! У них были самолеты, у нас — шрапнель…
К полудню они успели отрыть окопы, а разведка привела к нему задержанных на том берегу реки инкассатора и сопровождавшего его бойца с повозкой. Оба следовали из Города. Саломатин проверил документы и разрешил им держать путь дальше.
— Можно с вами?! — попросился инкассатор. — На телеге мы далеко не уйдем, у немцев машины. Вас здесь много, со мной деньги… Я умею стрелять!
Саломатин разрешил, и инкассатор побежал занимать место в цепи. Сумку с деньгами он прихватил с собой. Пожилого бойца с повозкой взял под свое покровительство интендант Брагин, на ней они до вечера возили боеприпасы со склада.
Колонна грузовиков появилась на следующий день. Сначала прикатила разведка на мотоциклах. У реки она остановилась, немцы деловито обследовали мост, убедились, что не заминирован, и один мотоцикл затарахтел обратно. Остальные рванули по дороге. Старой вырубкой они не заинтересовались (Саломатин лично проверял маскировку окопов) и скоро скрылись за лесом. Только затем на том берегу появились грузовики. Огромные, тупорылые, они осторожно подъезжали к мосту, медленно переваливали через него и вновь выстраивались на дороге. Некоторые тащили за собой легкие противотанковые пушки. Грузовиков было много, Саломатин насчитал десяток на этой стороне, а к мосту подъезжали еще и еще… Надо было открывать огонь — передние машины уходили из сектора обстрела. И он скомандовал…
Артиллерия не подвела. Накануне она провела пристрелку и ударила точно по реперам. Облачка разрывов раскрылись над брезентовыми кузовами, осыпав немцев градом каленой шрапнели. «Правильные» пушек тут же сдвинули лафеты; трехдюймовки ударили еще и еще… Три «максима» плотными строчками прочертили борта грузовиков, добивая тех, кому не досталось шрапнели. Немногие уцелевшие немцы соскакивали на дорогу и попадали под дружный огонь винтовок.
«Так вам! — зло шептал Саломатин, наблюдая, как валятся в пыль фигуры в мышиных мундирах. — Получите! Земли нашей захотелось? Жрите!..»
Немцы на той стороне сориентировались мгновенно. Батальон Саломатина еще добивал последних врагов, когда из-за реки прилетели снаряды. Следом застрочили пулеметы. Трехдюймовки перенесли огонь за реку, и скоро огонь ослабел, затем и вовсе стих. Шрапнель делала свое беспощадное дело. Из-за реки послушался гул моторов — враг отступал. Высланная комбатом разведка это подтвердила. Сколько они положили за рекой, узнать не удалось — немцы унесли как раненых, так и мертвых. Зато на дороге перед вырубкой осталось одиннадцать тупорылых «манов», в кузове каждого — с полсотни трупов. За гибель товарищей батальон рассчитался сполна. Саломатин велел собрать оружие убитых. У леса выросла гора винтовок, автоматов, красноармейцы принесли два десятка ручных пулеметов. Саломатин обрадовался и до вечера осваивал с отобранными бойцами трофейное оружие. Огневая мощь батальона в результате возросла многократно. Он еще не догадывался, что все это напрасно… Захваченные пушки пришлось взорвать — к ним не было снарядов. Бойцы разжились трофеями: часами, губными гармошками, едой и выпивкой. Саломатину потратил вечер, проверяя, чтоб не перепились на радостях. Но веселиться не мешал. После расстрела полка у красноармейцев был подавленный вид, скоротечный бой на дороге окрылил всех. Даже похороны бойцов, погибших от скоротечного немецкого артналета, не остудила общую радость. У костров пели песни, играли на губных гармошках и даже пытались плясать.
Пленных не было, немцы не сдавались. Даже легкораненые воевали до конца, стреляя из-за колес, их пришлось добивать. Раненых тяжело Саломатин велел оттащить на тот берег и оставить — свои подберут. Военврач настояла, чтоб каждого предварительно перевязали. Среди трофеев оказались йод, бинты и вата, поэтому Саломатин не препятствовал. Он запомнил, с каким сосредоточенным видом врач обрабатывала раны немцев, а те благодарно шептали: «Данке!». По-настоящему немцы отблагодарили врача на следующий день, когда расстреляли ее вместе с ранеными…
Тяжелораненых надо было добить. Или оставить на своей стороне. Они поведали своим то, что упустила разведка на мотоциклах. Чистоплюйство его подвело. Это война… Батальону следовало уйти в тот же вечер. За спиной лес, раствориться в нем не составило бы труда. Но у них так хорошо получился первый бой… А приказ держаться два-три дня?…
Разрывы разбудили их на рассвете — разведка прозевала сосредоточение немцев. В этот раз это били не малокалиберные пушки, а тяжелые орудия — враг их зауважал. Пока они прятались от снарядов в окопчиках, реку форсировали танки и развернулись на лугу… Саломатин видел, как артиллеристы повернули трехдюймовки и били по танкам прямой наводкой. Те содрогались от попаданий, но упорно ползли вперед. Саломатин хотел отдать приказ отступать, но в этот момент пуля ударила его в шею…
Очнулся он уже на дороге. Двое бойцов, в том числе верный Артименя держали его под руки. Болела шея, гимнастерка слева была залита кровью, Саломатина шатало, но он постарался стоять самостоятельно. Вокруг были немцы, они держали их на прицеле. Ждали. Скоро Саломатин понял, кого. Объезжая разбитые машины, к пленным подкатила легковая машина. Из нее вышел высокий седой генерал. Саломатин узнал его.
— Кто командир? — спросил генерал, обращаясь к пленным.
— Я! — ответил Саломатин, стараясь не упасть. Ему это удалось.
— Говорите по-немецки? — удивился генерал. — Хорошо, — он шагнул ближе, всмотрелся, но, как понял Саломатин, не узнал. — Ваше имя, звание?
— Старший лейтенант Василий Саломатин.
— Всего лишь обер-лейтенант? — вновь удивился немец. — Сколько у вас было людей, герр Саломатин?
— Четыреста тридцать семь… И батарея пушек.
— Мне доложили, что дорогу оседлал по меньшей мере полк! — генерал бросил уничтожающий взгляд на сопровождавшего его тучного полковника. Тот побагровел. — Какой у вас был приказ? — повернулся генерал к Саломатину.
Старший лейтенант хотел промолчать, но почему-то не смог:
— Остановить продвижение противника на два-три дня.
— Вы выполнили его! К тому же проявили гуманность в отношении раненых немецких солдат. Это делает вам честь! Немцы — культурная нация, мы ответим тем же. Вам окажут необходимую медицинскую помощь…
Генерал уехал, но приказ его подействовал: Саломатина и других раненых перевязали. Затем отвели на этот мехдвор. «Их гуманизм в том, чтобы заставить умирать долго и в муках! — подумал Саломатин, наблюдая из-под сеялки за редеющим сумраком. — Лучше б пристрелили сразу! Сволочи!..»
Когда рассвело совсем, Артименя вытащил командира наружу и прислонил спиной к сеялке. Так велел Саломатин. При виде командира люди вспоминали, что они бойцы. Вчера чуть не случилась драка из-за еды — кучки кормовой свеклы, сваленной немцами прямо на землю. У Саломатина еще достало силы крикнуть… Свеклу разрезали на куски заточенной о камень полоской железа, поделили по справедливости. Бойцы, ворча, забирали свою долю. Крайнев поймал на себе несколько ненавидящих взглядов. Сегодня он уже не сможет прикрикнуть, Артименя и несколько поддерживавших его сержантов, не справятся. От голода люди звереют. Может, немцы добиваются этого? Будут смотреть, как они передушат друг друга?
Пленные проснулись, потянулись к баку с водой — пить и умываться. Несколько человек остались лежать: мертвые, или доходяги, как он. Саломатин попросил Артименя проверить. Тот скоро вернулся — за ночь умерло двое. Трое, как и Саломатин, были совсем плохи. «Всего восемьдесят два живых, — мысленно подвел итог Саломатин. — Завтра останется семьдесят девять. Пригнали сто тридцать шесть. Пятьдесят четыре человека за три недели…»
Напившись, пленные рассаживались на земле, ловя ласковые утренние лучи. Через час-другой будут искать хоть краешек тени — солнце в этом году немилосердное. Люди молчали: обо всем переговорено за эти дни, все слова сказаны. К тому же надо беречь силы. Еду привезут не раньше полудня… Саломатин прислонился головой к прохладному металлу сеялки…
Два года назад он носил две «шпалы» в петлице и командовал стрелковым батальоном. «Шпалы» были новенькими, Саломатина произвели в майоры прямо из старших лейтенантов. Нещадно прополотая НКВД Красная Армия нуждалась в командирах, люди росли в званиях и должностях, перешагивая сразу через две-три ступеньки. 17 сентября дивизия Саломатина перешла границу с Польшей. Поляки почти не стреляли. Дивизия дошла до Буга и встала на левом берегу. На той стороне были немцы. Саломатина вызвали к комдиву.
— В личном деле написано, что знаешь немецкий, — сказал тот. — В самом деле?
— Когда родители умерли, воспитывался в семье немца, — ответил Саломатин и добавил, заметив поднявшиеся домиком брови комдива. — В Саратове. Немец сапожником был…
— Будешь переводить! — велел комдив.
Саломатин перешел мост и договорился о встрече. Она состоялась на следующий день. С нашей стороны был командующий армией, с немецкой — тот самый седой генерал, не узнавший Саломатина на дороге из Города. Генералы жали другу руки, улыбались. Скалили зубы и сопровождавшие немца офицеры. Улыбки были искренние — немцев переполняла радость. Они были счастливы, что завоевали большую страну всего за три недели и малой кровью. Русские в отличие от поляков не были врагами — фюрер заключил с ними пакт о ненападении. Командарм пригласил немцев на свой берег, где их провели в расположение одной из дивизий, познакомили с офицерами и солдатами, показали технику. Затем пригласили за стол. Интенданты командарма расстарались: столы был накрыты белоснежными скатертями, густо уставлены блюдами с жареным и вареным мясом, овощами, бутылками с водкой… Командарм, как и Саломатин, был из назначенцев, армию получил после полка, и упивался своей властью. Саломатину почти ничего не удалось попробовать — переводил. Тост за фюрера — тост за Сталина, тост за победоносную немецкую армию — тост за не менее победоносную Красную… Пили за офицеров и солдат, их оружие, стойкость, храбрость, дисциплинированность… Чем далее, тем более запутанными и витиеватыми становились тосты, запомнить и перевести их точно было невероятно сложно, Саломатин и не старался. Любое слово немцы и наши встречали дружным ревом и звоном фужеров. Скоро немцы надрались так, что не смогли на своих ногах уйти. Саломатин сбегал через мост, договорился, и дежурный немецкий офицер прислал несколько машин.
Немцам прием чрезвычайно понравился, они не захотели оставаться в долгу и назавтра пригласили к себе. Немецкий генерал, видимо, решил превзойти русских — гостям показали все. Танки, пушки, пулеметы, кургузые, неуклюжие автоматы… Возле высокого бронетранспортера на полугусеничном ходу немецкий генерал сам давал пояснения.
— Новейшая разработка, секретный проект, — переводил Саломатин. — Как вы знаете, господа, мы воюем стремительно. Танки прорывают фронт, следом движется пехота. Но пехота едет на простых грузовиках, она уязвима от стрелкового оружия. В «ханомаге» ее защищает броня, а бронетранспортер вооружен пулеметом МГ на турели. «Ханомаг» может идти в наступление даже без поддержки танков! Пока таких машин единицы, но через пару лет будут тысячи…
Бронетранспортер не заинтересовал командарма, но Саломатин, воспользовавшись минутой (с немецкой стороны был переводчик), осмотрел машину. Немецкий генерал не врал — бронетранспортер выглядел мощно. В Красной Армии о таких машинах не слышали. Саломатин представил, как на его батальон движется эта черная громада, и немцы из-за брони спокойно расстреливают его солдат…
Немцы не ударили лицом в грязь и за банкетом — столы ломились. В этот раз надирались русские — не они несли ответственность за порядок на правом берегу. Немцы не отставали. Перед банкетом гостям ненавязчиво показали несколько палаток с чистыми койками, и сказали: любой русский офицер по желанию может переночевать здесь. Предложение понравилось. Оба генерала к вечеру покинули шумное общество, оставшиеся за столом к ночи перепились — как немцы, так и русские. Все разбрелись по своим палаткам. Саломатин, и в этот вечер оставшийся трезвым, к полуночи вышел якобы по нужде и прошелся к мосту. Часовых не было. Немецкие солдаты в праздновании победы не отставали от офицеров, кого им было бояться? Польша лежала поверженная, русские оказались отличными парнями, на несколько километров вокруг стояли войска… Саломатин запрыгнул в «ханомаг», стоявший у самого моста, завел мотор и на тихом ходу перебрался на свой берег. Там он отогнал бронетранспортер на несколько километров от реки, укрыл в лесу и тихонько вернулся в палатку на немецкой стороне.
Утром их разбудили крики. Выползавшие из палаток похмельные красные командиры недоуменно глядели на эту суету. Приехал немецкий генерал, затем, видимо извещенный через посыльного, русский командарм. Красных командиров довольно невежливо пересчитали — все были на месте. Немецкий генерал, не стесняясь, орал на своих офицеров, те стояли с помятыми лицами, туго соображая, чего от них хотят.
— Кто мог угнать «ханомаг»? — бушевал генерал. — Кто?
Немецкие офицеры молчали.
— Если господин генерал позволит… — встрял Саломатин.
Генерал глянул на него волком, но смолчал — майор Красной Армии ему не подчинялся.
— В окружающих нас лесах прячутся остатки разбитой польской армии, — как ни в чем не бывало, продолжил Саломатин. — Три дня назад нашу часть обстреляли, были потери. Думаю, диверсия — их рук дело.
Немец сердито захлопал глазами и кивнул. За неимением других виноватых, поляки годились. Русская делегация вернулась к себе хмурая — не оправдалась надежда на опохмел, немцы после случившегося глядели на гостей хмуро. Прощались холодно. Командарм, садясь в машину, ругал поляков и обещал накрутить им хвост…
Два часа спустя Саломатин стоял перед ним навытяжку, и командарм орал на него, стуча по столу кулаком:
— Сукин сын! Провокатор! Из-за тебя войну могли начать! Под трибунал пойдешь! О чем ты думал?!
— О Родине думал! — ответил Саломатин…
Командарм умолк. Саломатина посадили под арест, а через пару дней в часть приехала целая делегация из офицеров и штатских, Саломатин показал им «ханомаг», рассказал о бронетранспортере все, что знал.
— Угнал бы по заданию, ходил с орденом! — сказал ему пожилой штатский, как было видно по всему, главный в делегации. — Но раз сам… Командарм твой лютует — с немцами поссорились. Терпи, казак! Замолвлю словечко…
Трибунала не случилось, но Саломатина разжаловали обратно в старшие лейтенанты и перевели из строевой дивизии в учебный полк — готовить новобранцев. Там он и проторчал до начала войны. Он не жалел о содеянном. В СССР каждый школьник знал: война с фашистской Германией неизбежна. Саломатин считал, что сделал нужное дело. Родина не отблагодарила — ладно! Могли и расстрелять под горячую руку. В душе он надеялся, что рисковал не зря: наши инженеры быстро создадут оружие, подобное «ханомагу». Сейчас не тридцатые годы, новая техника идет в войска потоком. Вздумай немцы напасть на СССР, их встретят на границе тысячи бронированных машин, ослепят огнем, раздавят гусеницами и погонят до самого Берлина! Возможно, тогда о нем вспомнят. Ордена ему не надо, вернули бы батальон!
По злой насмешке судьбы батальон ему вернули немцы. После огромных потерь в приграничных боях, Красная Армия спешно формировала новые полки и дивизии. Опытных командиров не хватало, а Саломатин успел повоевать, если, конечно, считать освободительный поход в Западную Белоруссию войной.
— Покажешь себя в бою — вернут звание, как дали батальон, — сказал ему комдив. — Сам похлопочу!
Вот Саломатин и показал… Немцы разгромили батальон в считанные минуты. Со слов попавших в плен солдат Саломатин ясно представлял, что произошло в тот день. После его ранения командование пытался взять на себя Брагин, но и его ранило. Пожилой солдат-обозник погрузил интенданта в телегу и увез. Оставшийся без управления батальон превратился в толпу. Многие пытались бежать, но немцы огнем орудий отсекли беглецов от леса, а затем спокойно перестреляли и раздавили гусеницами тех, кто пытался сопротивляться. Если кто и спасся в лесу, то благодаря артиллеристам, которые стреляли до последнего…
Пронзительно заскрипели ворота мехдвора, и Саломатин удивленно поднял голову — до полудня еще далеко. Но это была не телега со свеклой. Вошли десятка два немецких солдат во главе с лейтенантом. Офицер, сердито крича, заставил пленных выстроиться у забора. Саломатина и еще двух доходяг, которые не могли стоять, подтащили и прислонили к теплым доскам. Закончив построение, немцы взяли бойцов на прицел.
«Расстреляют! — понял Саломатин. — Ну и правильно! Что мучиться…»
Похоже, и остальные пленные думали также: никто не дернулся, не закричал. Стояли, хмуро поглядывая в нацеленные в них дула винтовок. Но немцы не стреляли. Появились два немецких офицера. Один, худой и высокий, был одет в обычную форму, другой, маленький и круглый, — в черную. Немцев сопровождал штатский. Этот одет был по-нашему: в черное галифе, заправленное в сапоги, пиджак и рубашку с галстуком. Высокий, крепко сбитый, самоуверенный. Офицеры и штатский стали напротив пленных. Немцы заложили руки за спину, русский оставил их по швам.
— Стоять тихо и слушать господина коменданта! — выкрикнул русский, и Саломатин сразу понял — гнида! Предатель… «Гнида» поклонилась высокому немцу, тот в ответ небрежно кивнул.
— Немецкое командование отправляет вас на сельскохозяйственные работы, — стал переводить русский лающую речь немца. — Вы поступаете в распоряжение уполномоченного по заготовкам господина Кернера, то есть меня, — уточнил «гнида». — Все обязаны беспрекословно повиноваться и выполнять мои распоряжения. Понятно?
Строй молчал.
— Добавлю, — выступил вперед кругленький эсэсовец. Он говорил по-русски с сильным акцентом. — Уполномоченному Кернеру и его людям даны самые широкие полномочия в обращении с пленными красноармейцами и командирами. Вплоть до расстрела.
Кернер приосанился и выступил вперед.
— Будете хорошо работать, получите хорошее питание, — сказал он небрежно. — Это в ваших же интересах. Не то сдохнете здесь — и все дела. Ясно?
Ему никто не ответил, и «гнида» посмотрел на коменданта. Тот кивнул. Уполномоченный повернулся к воротам и сделал знак. Во двор въехала телега, груженная большими бидонами и корзинами. Телегу сопровождали хмурые дядьки с белыми повязками на рукавах полотняных рубах. На плече у каждого висела винтовка.
— Нам предстоит долгий путь, поэтому всех покормят, — сказал уполномоченный. — По прибытию на место накормят еще. Это аванс…
Последние слова Кернера потонули в гуле голосов. Пленные, увидевшие корзины и услыхавшие про еду, не смогли сдержаться. Гул нарастал, строй стал колебаться. Кернер сдернул с плеча ближайшего дядьки винтовку, передернул затвор и выстрелил в воздух. Во дворе мгновенно затихло.
— Смирно стоять! — зло крикнул «гнида», потрясая винтовкой. — Всех накормим. Кто не подчинится — застрелю! Ясно?
Ему не ответили, но строй выровнялся. Двое дядек подтащили корзину, там лежали толстые ломти хлеба. Хлеба бойцы Саломатина не видели уже месяц, при виде его строй колебнулся, но тут же застыл под бешеным взглядом уполномоченного. Дядьки молча совали в руки в руки каждому по ломтю, бойцы тут же впивались зубами в душистую черную мякоть. Торопливо набивали рот в надежде получить еще, когда корзину понесут обратно, давились, кашляли. Другие дядьки в ответ на это черпали из бидона кружками, давали запить.
— Вы даете им молоко? — изумился эсэсовец, заглянув в бидон. Он перешел на немецкий.
— Это обрат, — пояснил Кернер тоже на немецком, — получается при отделении сливок из молока. Обычно его дают телятам, но у нас нет столько молодняка, выливаем. Хотите попробовать?
Эсэсовец засмеялся и покачал головой.
— Однако вы хорошо их кормите, — заметил он, когда дядьки сняли вторую корзину с воза.
— Им предстоит пройти двадцать километров, а у меня только две телеги.
— Пристрелите отставших — и дело с концом!
— В деревне каждые руки на счету, большевики успели мобилизовать молодежь…
— То-то вы увели из Города двух молодых евреев, — лукаво улыбнулся эсэсовец. — Я все знаю, Кернер, учтите!
— Разве плохо, если евреи работают на Германию? — пожал плечами уполномоченный. — Они жаловались, что здесь им нет применения. Могу забрать остальных.
— Остальные — старики, женщины и дети, — махнул рукой эсэсовец. — Хватит с вас пленных. Кстати, ловко стреляете! Где учились? В армии?
— Большевики не призывали в армию лиц с высшим образованием. В школе была обязательная военная подготовка. Каждый молодой русский умеет стрелять.
— Однако это им не слишком помогло! — ухмыльнулся эсэсовец…
Когда немцы ушли, в том числе солдаты, и строй пленных сразу рассыпался. Бойцы сидели на земле, жевали, пили из кружек. Саломатину тоже сунули в руку ломоть хлеба, но он просто держал его — есть ему не хотелось. Уполномоченный, проходя, внимательно посмотрел на него и что-то сказал одному из дядек. Тот подошел с кружкой.
— Выпей, сынок!
На раскрытой ладони дядьки лежала белая таблетка. «Что это?» — хотел спросить комбат, но промолчал. Какая разница, что? Он положил таблетку на сухой язык, запил из кружки. И только затем ощутил вкус — в кружке было молоко! Прохладное, свежее, вкусное… Он жадно допил и стал жевать хлеб. Мякиш был тоже свежим — хлеб испекли утром. Он не заметил, как съел все — до последней крошки. Хмурый дядька сунул ему второй ломоть, в другую руку дал полную глиняную кружку. Саломатин доедал, когда рядом очутился Артименя.
— Таварыш камандир, таварыш камандир… — вестовой плакал.
— Что ты? — удивился Саломатин.
— Молоко… Забыв, якое яно… И хлеб… Дай бог гэтым людям…
Саломатин отдал ему остаток ломтя. Артименя с жадностью сжевал хлеб, затем допил остатки командирского молока.
— Помоги встать! — попросил Саломатин.
С помощью Артимени ему это удалось. Он даже не шатался. Заметив это, с земли стали подниматься бойцы. Постепенно во дворе стало тихо.
— Стройся! — тихо приказал комбат, но все услышали. — В колонну по четыре, повзводно!
Спустя минуту в мехдворе стоял строй. Бойцы в грязной, изорванной форме, истощенные, с обожженными на солнце лицами. Многие босые. Но это была воинская часть, его батальон…
— По улицам идти весело! — велел Саломатин. — Пусть видят…
Он не пояснил, кто и что должен увидеть, но все поняли.
— Шагом марш!
Батальон прошел мимо него, бойцы без команды повернули голову в его сторону, Саломатин едва удержался от слез. Батальон отдавал честь умирающему командиру. Он остается здесь — доходяги никому не нужны. Кернер последует совету эсэсовца и его пристрелят. Что ж…
Когда последний красноармеец прошел мимо, Саломатин пошатнулся и прислонился к забору. Внезапно подскочили дядьки, легко подняли исхудавшее тело старшего лейтенанта и к его удивлению погрузили в телегу. Здесь лежали и другие доходяги. Краем глаза Саломатин видел, как дядьки все также деловито кладут в другую телегу тела умерших бойцов, прикрывают их соломой и ставят поверх корзины… Происходило что-то странное и непонятное.
Телега тронулась. Саломатин лежал на мягкой соломе, но все равно каждая кочка отзывалась болью в ране. Он оперся на руки и привалился спиной к борту. Стало легче. Колонна пленных вошла в город и зашлепала по главной улице Города. Этой дорогой их вели сюда к мучительной смерти, теперь они возвращались. К удивлению комбата уполномоченный не шагал во главе строя, а держался позади, рядом с вооруженными дядьками. Бойцы шли через город как бы без конвоя. Посреди улицы. Редкие прохожие жались к заборам, в окнах мелькали любопытные лица. Они прошли мимо бывшего здания райкома партии, над которым теперь реял флаг со свастикой. Солдатские ботинки громко стучали по булыжной мостовой. Постепенно стук стал сменяться шарканьем, колонна замедлила ход. Уполномоченный побежал вперед, что-то крикнул, бойцы пошли живее. Город скоро кончился, они миновали немецкое охранение на окраине (солдаты проводили их любопытными взглядами) и потащились по пыльной грунтовой дороге. Люди шли все медленнее, несмотря на уговоры уполномоченного. Многие отставали, скоро обе телеги были облеплены с обеих сторон: люди держались за борта, оглобли. Саломатин слышал вокруг запаленное, хриплое дыхание.
— Чуть-чуть осталось! — ободрял осипшим голосом уполномоченный. — Потерпите до поворота! Надо, что немцы не видели!
«С какой стати он боится немцев?» — удивился Саломатин, но тут дорога и в самом деле повернула и стала спускаться вниз. У подножия склона Саломатин увидел скопление людей и телег. Внизу их тоже заметили. Люди зашевелились и вдруг побежали навстречу. Саломатин вдруг понял, что это женщины — десятки женщин в полотняных платьях и выгоревших платочках. С воплем и плачем они хватали под руки его бойцов и тащили их вниз. Там усаживали у телег, совали в руки миски, кружки…
— Семен! — услышал Саломатин рядом голос уполномоченного. — Закормят до смерти! Они же голодали! Пусть хотя б сало не дают!..
— Сделаем, Ефимович! — ответил поджарый дядька с винтовкой на плече и побежал вниз. К телеге подошла красивая черноволосая девушка с большой сумкой на плече.
— В первую очередь, Соня! — сказал уполномоченный, указывая на Саломатина. — Ранение в шею, совсем плох…
Вдвоем с девушкой они сняли комбата с телеги, уложили на обочине. Девушка размотала грязный бинт на шее Саломатина, нахмурилась и полезла в сумку. В руках ее оказался шприц, Саломатин почувствовал острую боль, и шея стала неметь. Шприц в руках девушки сменил скальпель, Саломатин почувствовал, что шею как бы ожгло, а затем боль ушла. Что-то теплое побежало по его плечу. Уполномоченный приподнял комбата за плечи, врач смазала рану йодом и забинтовала.
— Держи, командир! — сказала она, кладя в ладонь Саломатина тупоносую автоматную пулю. — Детям будешь показывать!
Соня ушла, сделав еще один укол. Саломатин ощутил, как жар уходит из его тела, и ему внезапно до невозможности захотелось есть. Его словно услышали. Появившаяся неизвестно откуда женщина сунула ему в руки глиняную миску с вареной картошкой, поставила рядом кружку молока. Картошка была холодной, но невероятно вкусной. Как и молоко. Саломатин съел все в один миг, поставил на землю миску. Он хотел посмотреть, что происходит внизу с его бойцами, но не смог. Веки его заскользили вниз, он ощутил, как валится на спину. Но не упал. Чьи-то сильные руки подхватили его, и комбат уснул до того, как его отнесли к телеге.

6

— Передай салатик! — попросил Пищалов.
Крайнев взял чашку, стоявшую справа, поднес к глазам.
— Консервированный тунец. Не советую. Гадость!
— Это вам гадость! Нам в самый раз! — не согласился Пищалов, отбирая чашку.
В подтверждение своих слов он вывалил салат на тарелку и стал яростно поглощать. Крайнев только головой покачал:
— Инка не кормит?
— Она давно не кормит! — промычал Пищалов набитым ртом. — В прямом и переносном смысле. Третий месяц в прихожей сплю.
— Так плохо? — покачал головой Крайнев.
— Хуже не бывает! — подтвердил друг, отхлебывая из бокала. — На развод подала… — Пищалов вздохнул и потянулся к бутылке.
— Не налегай! — предостерег Крайнев. — Второй бокал. Заметят — кандидат на увольнение.
— Ну и пусть! — с бесшабашной бравадой сказал Пищалов. — На наш век банков хватит!
Крайнев вздохнул. Он потихоньку огляделся — никто не смотрел в их сторону, никто не прислушивался. Корпоратив был в разгаре. За десятком длинных столов в летнем театре, стоя, чокались, жевали и галдели сотни сотрудников центрального офиса и посланцы из отделений. Галдеж заглушала разбитная музыка: на сцене плясала в сарафане «а ля рюс» самая популярная певица псевдонародного жанра — правление российской дочки угождало вкусам немецких хозяев. Певица разогревала публику — ожидалось выступление председателя правления материнского банка, прилетевшего из Германии по случаю праздника. Народ торопливо поглощал закуски. Начнется торжественная часть — не пожуешь.
Певица отплясала оговоренное в контракте время и стала кланяться, фальшиво изображая желание петь дальше. Публика умеренно хлопала, неохотно отрываясь от стола. Певица, уверив, что впредь готова «дарить» свое искусство такой чудесной (читай — богатой!) публике, убежала. На сцену, встреченный куда более горячими аплодисментами, поднялся высокий человек в строгом костюме. Его сопровождал переводчик.
Немец заговорил, и в театре стихло, хотя речь пока лилась немецкая. Крайнев машинально воспринимал. Слова были стандартные, стертые. Председатель правления радовался десятилетию российской дочки, ее успехом на динамично развивающемся рынке, рисовал радужные перспективы…
«Взять в Германии деньги под ставку „либор“, загнать в России в пять раза дороже… — сердито думал Крайнев. — Немцам такое предложи! Затопчут! Нам можно. Раньше товары возили втридорога, теперь деньги… В том и в этом случае прибыль колониальная. Маркса на вас нет!»
Он не понимал своего раздражения. Банк кормил его — Крайнев зарабатывал больше генерала. Ему совсем не следовало сердиться на кого бы то ни было. Но он злился…
Председатель на сцене закончил радоваться, и к нему подошла разряженная девица с подносом. Следом подтянулись мужчины в строгих костюмах — российское правление. На подносе лежала стопка конвертов. Зал притих. Предстояла раздача бонусов.
— Что в конвертах? — подскочила к Пищалову невесть откуда явившаяся Маша.
— Чеки! — вздохнул Пищалов.
— Кому их дадут?
— Не нам. Тем, кто к начальству ближе…
Пищалов говорил громко, Крайнев шикнул на него. Друг сделал успокаивающий жест: «Все понял, молчу!» и при этом скорчил забавную рожу. Маша прыснула, но, натолкнувшись на строгий взгляд Крайнева, притихла. Тем временем председатель на сцене начал процедуру награждения. Пищалов оказался прав: первыми конверты получили российские члены правления. Затем пошли директора департаментов. Зал жидко хлопал очередному имени. Воздух густел от всеобщей зависти. Зарплата руководителей банка в разы превышала зарплату рядового сотрудника, при этом им еще выдавали бонусы. «На войне тоже так, — подумал Крайнев. — Больше всего орденов у начальства, солдату если дадут медальку, то потребуют подвиг. Ты уцелей после подвига…»
Занятый мыслями Крайнев упустил миг, когда назвали его фамилию.
— Иди! — толкнул его Пищалов.
Крайнев поднял голову: на него смотрели сотни глаз. В них читалась затаенная ненависть — его приглашали за бонусом. Крайнев торопливо застегнул пуговицы пиджака и быстрым шагом пошел к сцене. Он недоумевал: начальник отдела внутреннего аудита не входил в круг приближенных. Кто похлопотал?
На сцене Крайнев торопливо пожал немцу руку, получил от него конверт и казенные пожелания. Российские члены правления также пожали ему руку. Один из них, самый старый, ненадолго задержал ладонь награжденного, но Крайнев не обратил на это внимания. Дежурно улыбаясь и благодаря, он с облегчением завершил процедуру и вернулся к столу.
— Покажи! — попросил Пищалов, и Крайнев молча сунул ему конверт. Друг привычным жестом вскрыл и достал сложенный втрое лист бумаги. Прочел и свистнул.
— Что там? — влезла Маша.
Пищалов молча отдал бумагу Крайневу. Тот, не веря глазам, прочел раз, другой… Правление российской дочки с радостью сообщало, что им принято решение принять господина Крайнева в число акционеров для чего выдать ему за счет банка две тысячи простых акций.
— Ты ждал? — спросил Пищалов.
Крайнев покачал головой:
— Странно…
— Мальчики, что там? — ныла Маша. Крайнев молча дал ей бумагу. — Что это означает? — спросила Маша, возвращая ее.
— Это означает, что господин Крайнев уже заработал себе пенсию, — пояснил Пищалов. — Дивиденды прошлого года составили 2,99 евро на одну простую акцию, вот и посчитай!
— Немного! — скривилась Маша, завершив вычисление.
— Другим и такого не будет! — рассердился Пищалов. — Дивиденды — ерунда. Наш банк — закрытое акционерное общество. Акционеров мало. Господин Крайнев отныне имеет право принимать участие в их собраниях, вносить предложения, замечания, истребовать любые документы по деятельности банка, включая конфиденциальные. Его могут избрать членом правления, и решать это будет не наш председатель, а общее собрание, где у немцев большинство голосов. Думаю, именно они дали акции.
— Здесь нет их! — сообщила Маша, заглядывая в конверт.
— Акции перечислены на счет в депозитарии, — сказал Крайнев, забирая конверт. — Они бездокументарные.
— С тебя причитается! — потер руки Пищалов.
Крайнев осмотрелся. Раздача бонусов закончилась, на сцене музыканты настраивали инструменты. Народ за столами торопливо жевал в предвкушении танцев. Можно уходить. Он согласно кивнул:
— В кабак?
— Ну, его! — возразил Пищалов. — Наркота да гопота… Давай, как раньше, у тебя! Заедем в магазин, затаримся по-людски…
— Мальчики, я с вами! — подскочила Маша и насупилась, встретив суровые взгляды.
— Нельзя! — сказал Пищалов, делая страшное лицо. — Двое мужчин и девушка, плюс море водки… Знаешь, что могут сделать пьяные мужики?
— Что? — заинтересовалась Маша.
— Жениться! — подмигнул Пищалов и потащил Крайнева, пока Маша не опомнилась…

* * *

Уложив пьяного друга, Крайнев прошел в кухню и набил трубку. Покуривая, он задумчиво смотрел на следы холостяцкой пирушки. Разговора не получилось. Пищалов, ушибленный семейными обломками, слушал только себя. Крайнев знал его жену, красивую и хищную провинциалку, избравшую простодушного лейтенанта на роль паровоза в красивую жизнь. Офицеры не считались завидными женихами даже в том захолустье, где им выпало служить, но отношение Инны к Пищалову резко изменилось, как только она узнала, откуда лейтенант родом. Инна работала продавцом в магазинчике близ части, здесь постоянно толклись молодые офицеры, засыпавшую смазливую девицу комплиментами и сведениями о товарищах. Поначалу Инна строила глазки Крайневу — у него в столице в большой квартире жила только бабушка, а у друга — родители. На Крайнева чары не действовали — ему продавщица не нравилась. Инна переключилась на Пищалова. Алексей, никогда ранее не пользовавшийся популярностью у женщин, обезумел от радости и женился стремительно. На свадьбе Крайнев был свидетелем жениха, на этом дружеские отношения с молодой женой друга кончились. Инна старательно отдаляла Крайнева, не без основания полагая, что тот понимает ее намерения. Крайнев не пытался мешать — глупо. Пищалов убил бы любого, кто б осмелился сказать плохо об избраннице. Прозрение пришло слишком поздно: родители Пищалова разменяли квартиру на две, ребенок и жена зарегистрированы по месту проживания мужа, любой суд будет на стороне матери. Пищалову остается вернуться к родителям и ютиться со стариками в однокомнатной квартире. Снимать жилье в столице накладно даже для банковского служащего…
Крайнев хотел поговорить с Алексеем о своей второй жизни (больше было не с кем), но у Пищалова на уме был женский вопрос. Сначала друг клеймил неверную Инку, затем перешел к женщинам вообще. Вдрызг разругав их хищническую натуру, Пищалов долго предостерегал Крайнева против Маши и отстал, когда Крайнев поклялся избавиться от делопроизводителя как можно скорее. Затем возымела действие водка, и Крайнев отвел друга в спальню. Вечер не удался…
Бросив погасшую трубку в пепельницу, Крайнев взял с полки полученный на корпоративном празднике конверт и еще раз внимательно перечитал текст. Выглядело странно. В отличие от американцев немцы не раздавали акции сотрудникам, даже самым успешным. Закрытое акционерное общество, дополнительной эмиссии акций не было… Кто-то поделился с ним своей долей. Зачем?
Ответа на эти вопросы не находились, и Крайнев бросил ломать голову. Придет время, скажут. Он убрал со стола и перемыл посуду, затем отнес в спальню бутылку минералки — под утро Лешу замучит жажда. В зале Крайнев лег на диван и сложил руки на груди. Спать не хотелось. Он выпил не так много, но достаточно, чтоб алкоголь, проникший в кровь, заставлял сердце стучать сильней.
С женщинами Крайневу не везло. Не то, чтоб они не интересовались им — интересовались. Незамужние, разведенные и даже некоторые при мужьях. Только это не радовало. В глазах этих женщин Крайнев читал жадное стремление к благополучию, безбедной жизни, ради которой они готовы были бросить своих мужей и возлюбленных, не оправдавших их надежд, немедленно лечь в постель с подававшим надежды Крайневым, исполнить любые его похоти, даже если это им противно. Крайнев невольно думал, замечая такие взгляды, что при удобном случае его тоже бросят — ради более состоятельного и благополучного соперника. Мешало его общению с противоположным полом еще одно обстоятельство. Выросший на книгах, Крайнев в юности сочинил образ любимой и каждую встреченную женщину примерял к нему. Не совпадало. Ни в школе, ни в училище. Лейтенантские погоны он получал девственником, как многие однокурсники, чтоб они там не сочиняли, рисуясь перед друзьями. В гарнизоне, устав от ожидания, он завел связь с замужней дамой, много старше его. Муж дамы спился, и супруге, еще не старой и здоровой, хотелось ласки. Крайнев был молод и горяч. Подруга обучала его тонкостям секса, причем, с таким старанием, что Крайневу скоро опротивело. Они расстались. По возвращению в Москву у Крайнева случилось две интрижки, о которых он не любил вспоминать. Более он ни с кем не сходился. Зов плоти в гарнизоне гасили изматывающие охоты, в Москве — тренажеры. Бабушка сердилась, что внук никак не женится, в последние годы все чаще заводила разговор о свадьбе. Крайнев отшучивался, потом бабушка умерла. После ее ухода образовалась пустота. И вот теперь появилось нечто, заполнившее ее.
Первое время Крайнев пытался трезво осмыслить происходящее. Как получается временной переход? Почему только у него? Ответов не было, и он перестал задавать вопросы. Если нельзя понять причину, следует изучить следствие. Он научился управлять перемещениями; теперь мог покидать свое время и попадать в прошлое, когда хотел. Возвращаться — также. Проще, чем слетать в Турцию. Но в 41-й его тянуло сильнее, чем к морю. Он не мог остановиться — затягивало. Первое время он одергивал себя, убеждая, что не вправе вмешиваться в ход исторических событий, но вмешаться хотелось… Ему приходилось читать романы, в которых изображались похожие истории. Герои этих книг обладали неслыханными способностями: походя изобретали невиданное в сороковые годы оружие, могли голыми руками придушить десяток фашистов, чем и занимались с большим удовольствием, в перерывах между подвигами учили Сталина и его маршалов жизни — словом, меняли ход истории и развлекались как могли. Окунувшись в сорок первый, Крайнев понял: один человек, даже с самыми невероятными способностями изменить историю не силах. В войну были вовлечены десятки миллионов людей, в небе гудели тысячи самолетов, по дорогам ползли тысячи танков… Рассуждать на тему, что может современное оружие против давешнего, так же глупо, как спорить, кто сильнее: слон или кит? В жизни им никогда не встретиться… Все хорошо в свое время. Современная «сушка» может сбить десяток «мессершмитов» в одном бою. Но «сушке» нужна бетонированная полоса аэродрома и несопоставимое по сложности с «мессершмитом» обслуживание. Самолеты сороковых взлетали с грунта, их моторы работали на низкооктановом бензине, металлический каркас самолета обшивали фанерой, а не дорогим титаном. Такой самолет стоил дешевле танка, в отличие от современной «сушки», которую вполне можно сбить из зенитного пулемета, а потерю компенсировать дорого. «Сушка» стоит миллионы долларов, а в Отечественную войну небогатые люди на сбережения покупали целые эскадрильи. Новейший танк Т-90 в бою уроет любой «тигр», но с несколькими не сдюжит. Необязательно стрелять по неуязвимой броне Т-90, можно ударить по гусеницам, трансмиссии — результат тот же. «Тридцатьчетверки» так и делали, когда стало ясно: их снаряд лобовую броню «тигра» не берет. Т-90 стоит миллион долларов, управлять им должен высокообразованный человек, а в сороковые в танк лезли парни с четырьмя классами. Самолеты и танки не появляются из воздуха, это деньги, много денег. Из всех занятий, придуманных человеком, самое дорогое — война. Представим, ему удастся вырваться за линию фронта и предложить властям СССР что-нибудь простое, тот же гранатомет РПГ. Кто и где его сделает? Красной Армии не хватает обычных винтовок, на заводах практически перестали покрывать лаком деревянные части оружия и воронить ствол, используют забракованные при царском строе части. С немецкими танками борются расконсервированные «трехдюймовки» образца 1902 г., некоторые орудия забрали из музеев, а Крайнев явится с устройством, где используется еще не изобретенная взрывчатка и пороха с особыми характеристиками… Как воспримут его идеи? Во все времена хватает сдвинутых по фазе субъектов, уверенных, что изобрели чудо-оружие. Нет сомнений, что в сороковые эти изобретатели заваливали письмами Сталина. Вождь, конечно, эти письма внимательно читал. Других забот у него не было…
Сильной стороной человека, попавшего в прошлое, является знание истории. Крайнев поначалу так думал. Выяснилось, что знание это ничего не стоит в Городском районе, управляемым немецким комендантом Краузе и начальником СД Ланге. Подобные личности истории неинтересны, сведений о них она не хранит. Зато напакостить отдельно взятым людям, в частности, тому же Крайневу, названные личности могут по полной программе. Была возможность убедиться. У Крайнева хватило ума не позволить разобрать пленных по хатам, хотя бабы чуть ли не с кулаками требовали. Бойцов Саломатина разместили в школе деревни Кривичи, в четырех верстах от Долгого Мха. Крайнев позволил бабам натащить в школу набитые сеном матрасы, самодельные одеяла, постирать и залатать бойцам одежду, снабдить их бельем. Не более. У школы поставили охрану из новоиспеченных полицаев, главной задачей которой было не столько стеречь пленных, сколько отгонять сердобольных баб. Получалось плохо, бабы и девки шастали через забор, пришлось Семену оплести его колючкой. Проволока нашлась в колхозных кладовых, на нее как-то никто не позарился. Едва в Кривичах закончили возводить лагерные атрибуты, как нежданно-негаданно пожаловали Краузе с Ланге.
Они приехали на легковом «опеле» без всякой охраны. Крайнев, на счастье, был в школе и вышел встречать гостей сам. Пленных с утра повели на работы, здание пустовало. Немцы осмотрели импровизированную казарму и остались довольны. Сержанты Саломатина поддерживали в классах армейский порядок (из чего Крайнев сделал вывод, что командир из старшего лейтенанта хороший). Сам Саломатин и двое раненых лежали в школьном сарае, переоборудованном под лазарет, туда немцев не повели. Нежданные гости задержались у полевой кухни, которая дымила во дворе, но к облегчению Крайнева не попросили открыть котел: к обеду варились щи с мясом.
— Откуда? — спросил Краузе, тыча пальцем в кухню.
— Нашли на месте боев! — отрапортовал Крайнев. — Очень удобно: не нужно строить печь.
Краузе и Ланге захотели посмотреть на пленных. Поехали к полю. Немцы — на «Опеле», Крайнев — верхом. Шла уборка картошки: одни бойцы плугом разгоняли картофельные борозды, другие собирали клубни и ссыпали их в мешки. Работа шла споро — красноармейцы работали в охотку. Многие ходили в лаптях — с выдачей ботинок, подобранных на поле боя, Крайнев не спешил.
— Что это? — заинтересовался Краузе, тыча пальцем в лапти.
— Старинная крестьянская обувь, — пояснил Крайнев. — Ее плетут из коры дерева. Очень легкая и удобная.
— Из коры? Она же развалится!
— На месяц хватит. Но зато совсем ничего не стоит. Материал бесплатный.
— Дерево без коры погибает! — возразил Краузе. — Так можно лес потерять. Дикость!
— Где охрана? — встрял в разговор Ланге.
Крайнев указал на мужиков у телег. Они возили собранную картошку, но, увидев гостей, сообразили нацепить на рукава белые повязки и вскинуть на плечо винтовки.
— Всего двое? — удивился Ланге. — Вдруг пленные сбегут?
— Куда им бежать? — пожал плечами Крайнев. — Везде немецкие войска. Попадутся — хуже будет. Здесь они в тепле, сыты, одеты…
— Вы объяснили им это?
— Конечно! Но лучше меня уговорила красных немецкая армия.
— Вы неглупый человек! — улыбнулся Ланге. — Но здесь, вижу, не все пленные. Где остальные?
— Работают на ферме! — не моргнув глазом, соврал Крайнев. — Убирают навоз, доят коров…
— Коров доят мужчины? — удивился Краузе.
— У них хорошо получается — деревенские жители. От желающих отбоя нет — можно выпить кружку молока.
Краузе осуждающе покрутил головой:
— Они соблюдают гигиену?
— Так точно! Доить назначаем здоровых людей, все обязательно моются, надевают чистые халаты — большевики оставили запас. Господин комендант, — Крайнев доверительно наклонился к уху Краузе, — я сам пью это молоко. Можете не сомневаться!
Краузе пожевал губами, но ничего не сказал. Крайневу показалось, что не убедил. «Заставит Клауса сливки кипятить! Ну и ладно! Его проблемы…»
На обратном пути при въезде в Кривичи их встретили хлебом-солью. Староста, бывший колхозный счетовод Бузыкин, наторевший в приеме делегаций из района, вовремя заметил гостей и расстарался. Немцы довольно расплылись в улыбке, после чего Бузыкин повел их в избу — кормить. Стол ломился от яств: пироги, печеная курица, яишница на сале, блины, сметана, масло, огурцы… Крайнев понял, что Бузыкин прошел по деревне, бесцеремонно вытаскивая из печей еду — у кого что было. Можно представить, что кричали ему вслед! Бесполезно. Бузыкина проклятиями не проймешь.
— Богато живут ваши крестьяне! — изумился Ланге.
— Собирали для дорогих гостей, — успокоил Крайнев, мысленно кляня чрезмерно услужливого старосту. Сейчас все сожрут, а потом увеличат поставки!
Немцы вальяжно сели, Краузе молча указал Крайневу на соседний стул. Это было знаком одобрения. Крайнев примостился на краешке, но почти не ел — распоряжался. То Краузе требовал особых блюд для язвенника, и Крайнев выбегал приказать, то следовало выбрать из доставленного самогона напиток помягче… Немцы не препятствовали хлопотам; считая, видимо, что именно так должен поступать услужливый русский. Или полунемец… Во ходе очередной отлучки Крайнев застал во дворе забавную сцену. Денщик Клаус (его с водителем накормили в другой избе) приставал к жене Бузыкина: указывал на свой рот, произнося при этом что-то вроде «ням-ням».
— Кормили уже! — злилась хозяйка. — Шмат сала умолол. А яиц сколько! Отстань, мэрдал! Только бы жрать!
— Йа! Йа! — радостно кивал головой Клаус. — Жрать — гут!
Крайнев расхохотался. Клаус обернулся и радостно подбежал к нему.
— Господин Кернер! Объясните глупой русской: хочу взять в Город немного шпика. Готов заплатить.
— Не стоит, — остановил Крайнев. — Обязательно соберем вам гостинец.
— Это господам офицерам! — возразил Клаус. — А мне?
— Вам тоже! Не думаю, что Краузе и Ланге будут взвешивать шпик и пересчитывать яйца, — Крайнев подмигнул.
Клаус расплылся в улыбке:
— Строго между нами, господин Кернер?
— Могила! — заверил Крайнев.
Гости ели долго. Гауптман в конце концов наплевал на язву и мел со стола все подряд, обильно орошая угощение настоянной на клюковке самогонкой. Ланге не отставал. Из-за стола немцы выбрались порядком осоловелыми. Во двое они увидели, как Бузыкин (Крайнев специально просил его подождать момента) грузит в багажник «опеля» корзины с гостинцами.
Немцы заулыбались и двинулись к калитке. Внезапно взгляд Краузе упал на гнедого жеребца. Привязанный к забору конь Крайнева недовольно топтался и фыркал, требуя свободы. Гауптман подошел и внимательно потрогал клеймо, выжженное на ляжке. Крайнев похолодел.
— Чей конь?
— Мой, — выдавил Крайнев.
— Откуда?
— Нашел в лесу, когда скитался после побега. Спрашивал крестьян из близлежащих деревень, никто не признал лошадь своей.
— Это немецкий конь! — сердито сказал комендант. — Месяц тому я послал в разведку двух солдат, оба пропали бесследно. Лошадь принадлежала одному из них.
— Я говорил господину гауптману, что в лесах прячутся разбитые большевики, — заторопился Крайнев. — Наверное, убили немецких солдат, а конь убежал. Следует быть осторожным. Пускаясь в дорогу, я всегда беру полицейских. Вам тоже опасно без охраны.
Краузе задумался.
— Я немедленно верну коня! — заверил Крайнев.
— Его давно списали! — махнул рукой гауптман. — Оставьте!
Комендант оглянулся и, заметив в огороде сортир, направился к нему. Настала очередь Ланге.
— Вы серьезно насчет большевиков? — спросил он шепотом.
— Меня дважды обстреливали. Из леса. Когда ехал один. При охране боялись.
Ланге задумчиво пожевал губами.
— Где ваши евреи? — спросил внезапно. — Которых увезли из Города?
— Ездят по дальним деревням. Насчет заготовок.
— Вы доверяете им?
— Больше некому! — развел руками Крайнев. — Местные жители вороваты и не стремятся сполна рассчитаться с вермахтом. Они привыкли при Советах: не украдешь — умрешь с голоду. Требуется проверить на месте структуру посевных площадей, определить, сколько гектаров занято рожью, сколько картофелем, оговорить объем поставок, организовать их доставку в Город… Евреи образованы, старательны. Важно, что у них нет в деревнях родственников — не с кем сговориться.
— Пусть! — согласился Ланге. — Что собираетесь делать с пленными по завершению сельскохозяйственных работ?
— Распущу по домам. В деревнях много одиноких женщин.
— Хм!.. — нахмурился Ланге. — Вы уверены в лояльности русских солдат?
— Другого им не остается. Лучше лежать на теплой печи, чем воевать с победоносным вермахтом. Красные получили хороший урок и не рвутся проливать кровь. Нам понадобятся работники на будущий год. Наиболее лояльных завербую в полицию. Вы видели моих охранников — старики! Военная служба — удел молодых.
— Мне нравится, что у вас все продумано, Кернер! — похвалил Ланге. — Теперь вижу, что не ошибся, предлагая вам работу. Мы довольны!
Со стороны огорода, морщась, подошел Краузе.
— Здесь нет туалетной бумаги! — пожаловался он. — Дикари! Как вы живете здесь, Кернер?
Не дожидаясь ответа, гауптман полез в машину, следом в открытую Клаусом дверь скользнул Ланге. Крайне проводил взглядом удалявший «опель» и пошел в избу. На пороге ждал Бузыкин. Крайнев сунул ему ком денег.
— Заплати за еду!
— Стоит ли? — засомневался староста. — Подумаешь, курица или кус сала!
— Заплати! — рассердился Крайнев. — Не при старой власти! — увидев, что Бузыкин насупился, Крайнев ласково потрепал его по плечу: — За все, что сделал, Иван Кузьмич, спасибо! Выручил…
Довольный Бузыкин убежал исполнять поручение, а Крайнев прошел к столу, где сразу налил себе полный стакан. Его трясло. Сегодня он едва не сгорел. Стоило немцам поехать на ферму… Утром Семен увел двадцать пленных валить лес. Разумеется, не для нужд вермахта. Повезло… Трижды. Соне хватило ума спрятаться в фельдшерском пункте, не выбежать поглазеть на немцев, как сделали почти все кривичские бабы. Потом этот конь… Он же видел клеймо! Трудно было сообразить? Так вот сплетается цепочка, вернее, петля… Хорошо, Краузе был пьян. Не то поставил бы к забору, рядом с немецким конем, достал «парабеллум»… Вернее, поручил бы Ланге, тот, если верить рассказам, расстреливать любит… Крайнев сознавал: подвело легкомыслие. Он наслаждался успехом. Организовать поставки продуктов вермахту оказалось совсем не трудно. Крайнев проехал по главным усадьбам колхозов, собирал людей и объявлял новость. Люди сходились охотно — хотелось знать, как жить дальше. Немецкая бумага о полномочиях, охрана из двух мужиков с винтовками, собственный карабин — все это будило уважение к гостю. Но более нравились колхозникам речи Крайнева. Сметливые крестьяне мгновенно подсчитывали, сколько урожая останется им, и радовались, как дети — при большевиках о таком не мечтали. Сход мгновенно выбирал старост. Нередко бывших председателей колхозов, которые были не от райкома, а из своих. Те дело знали… Крайнева вели в контору, показывали документы о засеянных площадях, тут же определяли объем поставок и сроки подвоза. Формирование полиции не входило в компетенцию Крайнева, но он занимался и этим — свезенное в амбары зерно следовало охранять. Полицейскими нередко становились бывшие участковые, которые не сбежали с большевиками, поскольку были местные и не сволочами. Участковые как никто другой знал, кому из сельских можно дать в руки оружие.
Рвение Крайнева не было бескорыстным. Используя ситуацию, он наживался, как откупщик налогов. С крестьян брал не центнер зерна с гектара, а полтора, дополнительные пятьдесят килограммов наказывал везти не в Город, а в Кривичи, которые сделал своей штаб-квартирой. Центральная усадьба зажиточного колхоза располагала просторными зданиями правления, школы, фельдшерского пункта, амбарами, отсюда тянулась к Городу приличная грунтовка. Помещения Крайнев бессовестно реквизировал. Колхозное начальство, учителя, фельдшер — все эвакуировались, здания стояли пустые. В правлении он открыл контору, собрав в нее толковых счетоводов из окрестных деревень, здесь же квартировала полиция. В фельдшерском пункте поселили Соню: ФАП, неплохо оборудованный для приема больных, располагал квартирой для врача. Давид переквалифицировался в счетоводы. Крайнев, присвоив активы колхоза, принял на себя и пассивы — платил заплату персоналу, включая врача. Деньги были. Урожай сорок первого случился богатый, колхозные амбары на окраине Кривичей деревни скоро наполнились до верху, остальное зерно из личной квоты Крайнева везли в Город. Хлеб продавали по твердым расценкам, получая хорошую прибыль. Крайнев мгновенно погасил сумму, заимствованную из денег инкассатора на себя и начальное обустройство, и теперь получал доход. Постепенно образовался солидный капитал. На вырученные деньги закупалась соль (через год-два она будет на вес золота), спички мыло, керосин… Товары шли в деревни, старосты их продавали, капитал рос. Часть денег перепадало Краузе. Крайнев, привыкший к российским откатам, рассматривал это как неизбежное зло.
Разумеется, не все шло гладко. Некоторые старосты, видя в Крайневе городского выскочку, пытались плутовать, зажимать выручку. В таких ситуациях Крайнев спокойно перечислял, когда, где и сколько товара было им передано, какого цвета были мешки и бочки, кто в момент передачи присутствовал, какие слова говорил. После чего снимал карабин с плеча и проверял, легко ли ходит по ствольной коробке затвор. Плуты мгновенно сдавались, и клялись впредь не шалить. Уважение их к уполномоченному возрастало до невиданного уровня. С немцами проблем не возникало. Во всем, что не касалось официальных поставок, они охотно шли на сделку, лишь бы приносила гешефт. Ситуация очень напоминала Россию девяностых годов.
Крайнев целенаправленно работал над насыщением района необходимым для жизни. Бумажные деньги рано или поздно потеряют стоимость, товары — нет. Хлеб и картошку можно вырастить, соль и мыло на полях не вызревают. Чем больше запас, тем легче пережить тяжелое время. Впереди три года оккупации. Крестьяне, привыкшие к советскому дефициту, облегчали ему задачу: покупали много. Деньгами почти никто не расплачивался (у людей их было мало), рассчитывались хлебом, мясом, яйцами. Продуктов хватало. Крайнев сбывал их немцам (с выгодой!) и снова закупал соль, керосин, мыло, спички… Товаров скапливалось больше, чем люди могли купить, он стал создавать временные склады. Семен помогал ему с выбором укромных мест и надежных людей, дефицит туда завозили ночью и сгружали тихонько. Это был стратегический запас на крайний случай. Крайнев очень гордился своим бизнесом, и вот едва не сорвалось. Краузе мог его шлепнуть. Нашел ты коня или убил его хозяина, кто на войне разбирается? Попался с поличным — к стенке! Самый главный вывод, какой можно сделать из случившегося: он здесь не король! Младенец в джунглях… В следующий раз комендант с эсэсовцем свалятся на голову при других обстоятельствах, тогда не отвертишься. Надо думать…
Крайнев встал и заглянул в спальню. Пищалов сопел, уткнувшись лицом в подушку. Одеяло сползло, Крайнев поправил его. Затем закрыл дверь. Его костюм из сорок первого и карабин Мосина (он не расставался с ним), висели в стенном в шкафу. Крайнев быстро переоделся, забросил ремень карабина на плечо и вытащил из шкафа большой узел. В нем позвякивало — Соня жаловалась на нехватку лекарств. Крайнев покрепче сжал края узла, несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул. Его раздутые ноздри уловили знакомый запах прели…

7

Пальцы у Сони были прохладные, прикосновения их — приятны. Саломатин млел от удовольствия. Врач осторожно тронула рубец, шею кольнуло, и Саломатин от неожиданности сморщился.
— Больно?
— Нет! — соврал Саломатин.
Соня хмыкнула и полезла в сумку.
— Бинтовать нет нужды, смажу йодом, — пояснила, накручивая на палочку комочек ваты. — Ворот только не застегивайте — натрет.
— Здоров? — спросил наблюдавший за процедурой уполномоченный.
— Еще пару дней полежать! — не согласилась Соня.
— А погулять на свежем воздухе? — не отставал уполномоченный.
— Только не далеко! — строго сказала Соня, закрывая сумку. — Слаб еще.
«Я здоров!» — хотел сказать Саломатин, но промолчал. Неизвестно, что задумал этот немецкий прихвостень!
Соня занялась другими ранеными, Саломатин с уполномоченным вышли из сарайчика, превращенного в лазарет. Во дворе Артименя возился у кухни.
— На обед будзе кулеш, с салом! — радостно сказал он, непонятно к кому из двоих обращаясь. — Смачный!
Уполномоченный важно кивнул, и Саломатин насупился — командиром здесь был не он.
— Верхом ездишь? — спросил уполномоченный.
— Учили… — хмуро отозвался Саломатин, только сейчас заметив у забора двух оседланных коней.
— Выбирай любого! — предложил уполномоченный.
Саломатин привычно проверил подпругу гнедого жеребца, подтянул стремена. Уполномоченный стоял рядом, и Саломатин понял, что ему собираются помочь. Он сердито вставил ногу в стремя, взялся рукой за луку седла, подтянулся… Тело повиновалось с трудом, и Саломатин с горечью понял, что не сумеет. В этот момент его сильно толкнули под пятую точку, Саломатин тяжело плюхнулся в седло. Не успел он подобрать поводья, как рядом взлетел на коня уполномоченный. Он сделал это легко и изящно. Саломатин невольно заревновал. Кадровый командир Красной Армии, начинавший службу в кавалерии, а тут штатский… Уполномоченный выехал со школьного двора, Саломатин устремился следом. На улице он догнал спутника, далее они ехали рядом. Уполномоченный молчал, а Саломатин счел ниже своего достоинства спрашивать, куда они направляются.
Улица большой деревни кончилась не скоро, но уполномоченный не проронил ни слова, даже не смотрел в сторону Саломатина. Они въехали в лес и зарысили по пыльной дороге. Копыта лошадей вязли в мягком песке, всадники двигались почти бесшумно. Дорога петляла, по обеим сторонам стояли высокие сосны с обожженными до коричневого цвета стволами. Пахло разогретой смолой, вокруг было тихо и жарко. Из упрямства Саломатин застегнул на крыльце ворот гимнастерки, пришлось ослабить его на одну пуговицу, затем — на вторую. Но пот все равно орошал лоб, Саломатину приходилось то и дело смахивать его ладонью. Уполномоченный ехал спокойно. В этот раз он был одет просто: в полотняную рубаху и такие же порты, заправленные в сапоги. Рубаху перекрещивала командирская портупея, на ремне чернели два кожаных подсумка, судя по тому, как оттягивали ремень, — полные. Короткий кавалерийский карабин уполномоченный забросил за спину. Саломатин невольно подумал, что в прежние времена ему не составило бы труда разоружить прихвостня, но сейчас он слишком слаб для этого. Врач права…
Внезапно уполномоченный свернул на полянку и остановил коня. Саломатин последовал за ним. Уполномоченный легко спрыгнул на землю и направился к спутнику. Саломатин упредил: хоть и тяжело, но сполз сам. Уполномоченный кивнул и указал вперед. Саломатин увидел два аккуратных холмика, обложенных дерном. Каждый венчал вытесанный из дерева небольшой крест.
— Кто? — спросил Саломатин, все понимая.
— Слева — интендант третьего ранга Брагин и сопровождавший его боец, Елатомцев. Справа — два бойца, которых мы вывезли мертвыми с мехдвора. Подумал, захочешь взглянуть.
Саломатин кивнул, подтверждая, и замолчал.
— Как погиб Брагин? — спросил минуту спустя.
— Нарвался на немецкий патруль, недалеко отсюда.
— Уверен?
— Видел собственными глазами.
— Был с немцами? — скрипнул зубами Саломатин.
— Прятался в кустах.
— Почему?
— Оружия не было.
— А если б было?
— Не дал бы убить.
Саломатин недоверчиво хмыкнул.
— Немцы, которые застрелили Брагина, лежат там, — спокойно сказал уполномоченный, указывая в угол поляны. Саломатин повернулся и увидел осыпавшийся песчаный холмик. Его тоже венчал крест из не ошкуренных березовых жердей.
— Кто их убил?
— Я.
— Говорил: не было оружия!
— Подобрал карабин Елатомцева.
Саломатин смотрел недоверчиво, уполномоченный открыл висевшую на боку командирскую сумку и протянул Саломатину две солдатские книжки. Тот взял, листнул. Рядовой Шмидт, ефрейтор Шнайдер…
— Почему?
— Не люблю, когда стреляют в безоружных. Брагин лежал в телеге раненый, Елатомцев поднял руки.
— Послушайте, Кернер! — сердито сказал Саломатин, возвращая документы. — Я не знаю зачем вы…
— Кернер я только для немцев, — прервал его уполномоченный. — Для остальных — Брагин, Савелий Ефимович. Можно на «ты» — мы, похоже, одних лет.
— Зачем тебе имя Брагина? — спросил Саломатин, с трудом переходя на «ты». Это сближало, а он не хотел.
— У меня не было других документов. К тому же я и в самом деле интендант третьего ранга. Только в запасе…
— Чего ж ты хочешь, «интендант»? — зло спросил Саломатин, выделяя последнее слово.
— Поговорить, — ответил лже-Брагин, присаживаясь на траву. Саломатин невольно последовал его примеру. — Знаю, что собираешься бежать, пробиваться к своим.
«Кто предал?» — ворохнулось в голове Саломатина. Ворохнулось и стихло. Интендант смотрел на него строго и спокойно, Саломатин понял: никто не предавал. Но этот знает.
— Сделать это просто, — как ни в чем не бывало, продолжил интендант. — Ночью школу охраняют двое мужиков, разоружить их легче легкого — сами винтовки отдадут… — лже-Брагин будто читал мысли старшего лейтенанта, Саломатин невольно поежился. — Все бойцы с тобой не пойдут, но многие увяжутся. Только не дойдете.
— Почему? — хриплым голосом спросил Саломатин.
— Проголодаетесь, зайдете в деревню хлеба просить. Кто-нибудь да предаст — не все советскую власть любят. Прикатят немцы — что сделаешь с двумя винтовками? Опять плен?
— Кто-нибудь доберется! — не согласился старший лейтенант.
— Может быть, — не стал спорить интендант. — Но того, кто выйдет к своим, сразу потащат в особый отдел. Спросят: «Был в плену?» «Был!» «Рассказывай, как немцы завербовали, какое задание дали?» Повезет — поверят, отправят на передовую. Только не батальоном командовать — рядовым! Не повезет — поедешь в Сибирь, или того хуже — расстреляют сгоряча.
«Откуда знаешь? — хотел спросить Саломатин, но промолчал. — Может, он сам из НКВД? — подумал невольно. — Со спецзаданием? Держится больно уверенно…»
— Красная Армия отступает, сдает город за городом, — продолжал интендант. — В ставке — лихорадочные поиски виновных. Особые отделы зверствуют — в каждом пленном видят шпиона…
— Так на немцев работать? — закипая, спросил Саломатин.
— Почему на немцев? — удивился лже-Брагин. — Им отдаем центнер с гектара, большая часть хлеба остается людям. Есть-пить им надо? Излишки зерна и мяса немцы меняют на мыло, соль, спички, керосин… Советская власть не привезет… Она велела ничего не оставлять врагу. Жги, взрывай! А как же свои? Те, у кого дети на фронте кровь льют? Наплевать? Лес рубят — щепки летят? Не многовато ли щепок? Пусть дохнут с голоду, раз Сталин и его окружение врага проспали? Пакт с ним заключали, пили за здоровье фюрера?…
«Он не из НКВД! — понял Саломатин. — Он хуже…» Что «хуже» он не смог сформулировать, но слушать было страшно. Не потому, что лже-Брагин хаял Сталина — в мехдворе голодные бойцы не такое кричали. Интендант говорил правду. Страшную… Саломатин тоже пил за здоровье фюрера! Пусть не пил, но за столом, где пили, сидел. Могут припомнить. Когда время придет…
— Тебя и твоих бойцов я выкупил за центнер масла, — улыбнулся интендант. — Чуть больше килограмма за голову. Дешево ценят немцы красноармейца, обученного воевать.
— С двумя винтовками навоюешь! — хмыкнул Саломатин, мгновенно поняв смысл слов интенданта. — И патронов мало.
— У хорошего хозяина найдется! — сказал лже-Брагин, вставая. — Поехали?
Они вновь взгромоздились на коней. В этот раз Саломатин не строил из себя орла — позволил подсадить в седло. Они миновали маленькую деревню, состоявшую из короткой улочки. При виде всадников из ближнего дома выскочила худенькая девчушка, интендант помахал ей рукой и крикнул:
— На обратном пути, Настя!
Девчушка заулыбалась и помахала в ответ. Улыбалась она так радостно, что Саломатина кольнула зависть: интенданта здесь встречали с любовью. Так прихвостень он или нет?…
Спустя полчаса Саломатин узнал дорогу и понял, куда направляются. К его удивлению впереди показался завал из спиленных елей, преграждавших путь.
— Твои люди валили, — пояснил интендант, спрыгивая наземь. — Народ по деревням любопытный, найдут — вмиг растащат…
За завалом не оказалось знакомого Саломатину шлагбаума и шалаша — как и не бывало. «Убрали!» — догадался Саломатин. Зато боеприпасы были на месте: штабеля винтовочных патронов и снарядов шрапнели под маскировочной сетью.
— Должны были взорвать! — удивился старший лейтенант, гладя окрашенный бок ящика. — Взвод НКВД охранял. Строго! Боеприпасы выдавали по бумаге с подписью и печатью командира полка, хорошо Брагин заранее заготовил…
— Сбежали «энкавэдисты»! — хмыкнул его спутник и вздохнул: — А Брагин не доехал. У него в телеге взрывчатка была…
— Для двух винтовок много патронов! — хитро улыбнулся старший лейтенант.
— На поле боя мы подобрали шестьдесят, — стал перечислять интендант. — Еще семнадцать дали немцы. Думаю, еще с полсотни выпросить — полицию надо вооружать. Есть «максим» — Семен собрал один из двух разбитых. Кожух коекак залатали — стрелять будет. Ну и орудие — трехдюймовка. В лесу припрятана. Семен — старый артиллерист, расчет обучит. Вопросы есть?
Вопросов не последовало, и они тронулись в обратный путь. В деревеньке (интендант сказал, что она называется Долгий Мох) они подъехали к уже знакомому дому, спешились. Интендант завел Саломатина в сарайчик: тот на высоту человеческого роста был завален шинелями, плащ-палатками, обувью, ремнями и другой амуницией.
— Человек тридцать-сорок обмундируем, — деловито сказал лже-Брагин. — Остальным придется в штатском. Партизанам к лицу…
Дожидавшаяся во дворе Настя повела их обедать. Они молча выпили самогону (Саломатина с непривычки чуть повело), похлебали горячих щей с холодной вареной картошкой. Она заменяла хлеб — сегодня он не удался. Саломатину понравилось, ел с удовольствием. Запив обед холодным молоком, мужчины покурили (интендант угостил Саломатина ароматным табаком), тем временем Настя прибрала со стола и вышла за дверь. Интендант разложил на освободившейся столешнице карту-километровку и долго объяснял, водя карандашом по дорогам и населенным пунктам. Саломатин кивал — замысел был прост и понятен, он и сам поступил бы также.
— Уборочная заканчивается, — сказал интендант, складывая карту. — Отбери десятка три десятка верных бойцов и начинайте строить зимние землянки-блиндажи — Семен покажет места. Лес для них уже свалили. Как построите, перевезешь боеприпасы — в балке хранить их нельзя. Два десятка людей направим в полицию — самых сообразительных. Что с остальными делать — решай сам. Хотят — пусть присоединяются, хотят — идут к линии фронта. Многие пожелают просто остаться — безмужних баб и девок в деревнях полно. Пусть! Будет резерв…
— А ты куда? — спросил Саломатин, понимая: человек, назвавшийся Брагиным, совсем тот, каким он себе его представлял.
— У меня другая… (Крайнев едва не сказал «миссия») задание. Мне не следовало здесь быть. Вмешиваться… Получилось случайно.
— Нас с мехдвора вытащил случайно, оружие собрал случайно, боеприпасы сберег случайно?… Зачем темнишь?! — Саломатин чувствовал, что закипает. — Или трусишь?
Интендант вздохнул:
— Я русский человек и не могу видеть, как враг топчет нашу землю. Ясно? Что до меня лично… Могут отозвать.
— Кто?
Интендант покачал головой, показывая, что не может ответить.
— Когда?
— Неизвестно. Может, завтра, может, через полгода.
— Вот что, — решительно сказал Саломатин, закладывая пальцы за пояс. — В таком случае и я не останусь! Сам заварил эту кашу — сам и расхлебывай!
Некоторое время оба молчали.
— Сколько людей в батальоне? — внезапно спросил лже-Брагин.
— По штату — семьсот.
— В районе двадцать девять тысяч жителей. Немцы провели перепись. Три полнокровные дивизии, можно сказать, корпус. Тебе предлагают генеральскую должность, старлей, а ты ломаешься, как девка на сеновале! Кочевряжишься… «Останусь — не останусь!» — передразнил интендант. — Главное, даже не в этом. Этих двадцать девять тысяч надо кому-то защищать, поднимать на борьбу с врагом… Ты единственный кадровый красный командир в районе, воевал. Больше некому. Стыдно, товарищ старший лейтенант!
Саломатин бешено глянул на лже-Брагина, а тот вдруг оскалил зубы, непонятно чему радуясь.
— Ну… Ты… Хоть не уходи сразу! — тихо попросил Саломатин. — Пусть у тебя другое задание, которого я не знать не должен, наверное, очень важное. Без тебя у нас не получится, — Саломатин внезапно подумал, что прогибается перед интендантом, но было не до гордости. — Ты свой у немцев, а нам следует знать, что они задумали. Не знаю, как тебя зовут по-настоящему…
— Савелий! — сказал уполномоченный. — Хорошее имя, да и люди привыкли. Савелий Ефимович Брагин, интендант.
— Ты это вправду? О генеральской должности? Среди партизан генералов не было.
— Были! — Крайнев едва не сказал: «Ковпак!» — Денис Давыдов, например. Кадровый офицер, гусар. Начинал войну в малых чинах, закончил генералом.
Саломатин внезапно ощутил слабость в ногах и опустился на лавку.
— Полежи! — предложил Брагин. — Спешить некуда.
Саломатин послушно вытянулся на жестких досках и прикрыл глаза. А Брагин-Крайнев вышел на улицу и присел на лавочку у калитки. Неизвестно откуда появилась Настя, присела рядом. В руках у нее была глиняная миска с семечками подсолнуха. Крайнев молча зачерпнул горсть, и некоторое время они сосредоточенно грызли семечки, сплевывая шелуху на землю.
— Ты заканчивала десятилетку в Городе? — внезапно спросил Крайнев.
— На квартире жила! — подтвердила Настя. — Комнату у Валентины Гавриловны снимала, учительницы. Папа ей за это сало, картошку возил, меду давал…
— Хорошо городских знаешь?
— Не всех.
— Расскажешь?
— О ком?
— Я скажу.
— Это вам для подпольной работы нужно? — страшным шепотом спросила Настя. — У вас и вправду задание?
— Подслушивала! — покачал головой Крайнев. — Ай-ай-ай!
Настя потупилась и покраснела.
— Комсомолка? — строго спросил Крайнев.
Настя покачала головой:
— Папа не разрешил.
— Что так?
— Не любит советскую власть. Его отец до революции арендатором был, небогатым. Папа рассказывал: дедушка был мастеровой, все умел, папа в него пошел. Дедушка очень хотел, чтоб дети в люди вышли, образование получили. Сына в гимназию отправил. Папа успел к началу войны окончить. Знает французский, латынь, греческий… Немецкий в плену выучил. Он на войну добровольцем пошел, вольноопределяющимися их называли. Прапорщиком стал… А как из плена вернулся, большевики чуть не расстреляли. Отец эксплуататор — людей на работу нанимал, сын — царский офицер… Запретили отцу в городах жить, только в деревне, а здесь даже в бригадиры не позволяли. Сторожем на ферму…
— Сторож должен говорить по-французски! — заметил Крайнев. — С коровами — самое то!
— Я говорила папе, чтоб написал Сталину! — насупилась Настя. — Несправедливо! Но отец заупрямился.
— Папа твой мудрый человек, — возразил Крайнев. — Лучше сторожить коров, чем махать кайлом на Соловках.
— Странный вы какой-то! — поджала губы Настя. — С немцами воюете, а советскую власть ругаете.
— Одно другому не мешает…
Крайнев встал, отряхнул порты от шелухи.
— Пойдем в хату! — сказал в ответ на встревоженный взгляд Насти. — Расскажешь… Здесь глаз много…

8

Крайнев торжественно развернул тряпицу и выложил на стол кус окорока. Лиза взвизгнула и захлопала в ладоши. Глаза Клауса едва не выкатились из орбит. Он наклонился над ветчиной, понюхал и зачмокал губами:
— Майнт готт! Русиш спецалитет!
— Сейчас попробуем! — сказал по-немецки Крайнев и взял со стола нож.
— Найн! — упредил его Клаус и нож отобрал. — Знаю, как русские нарезают! Разве можно кромсать деликатес?…
В подтверждение своих слов, Клаус приложил лезвие к краю окорока и бережно отделил тоненький пласт ветчины. Повторив эту операцию дважды, он разрезал ломти пополам и свернул каждый в трубочку. Одну сразу бросил в рот и медленно сжевал, закатывая глаза.
— Как будто только из коптильни! — воскликнул он в восторге.
— Так и есть! — подтвердил Крайнев.
— Господин Кернер, вы волшебник! — продолжил Клаус. — Чтоб мы делали без вас?! Где вы добываете такие вещи?
— Русские в таких случаях говорят: места надо знать!
Клаус глянул на него недоуменно.
— Помните бочки керосина?
— Со склада трофеев? Вы хорошо заплатили. Я еще недоумевал: зачем столько?
— В деревнях освещают дома керосиновыми лампами. Это в Городе пользуются электричеством.
Клаус пренебрежительно глянул на тусклую, засиженную мухами лампочку, висевшую под потолком, но спорить не стал.
— Керосина они не видели с начала войны, — продолжил Крайнев. — Ветчина — благодарность вам.
— Майн готт! — воскликнул Клаус. — Если вам что нужно…
— Лизонька! — повернулся Крайнев к женщине, прислушивавшейся к их разговору. — Сделай нам глазунью! Корзинка с яйцами в сенях…
Лиза убежала, Клаус проводил ее плотоядным взором. Крайнев тем временем достал из другой корзины, стоявшей на лавке, бутылку, вытащил газетную пробку и аккуратно разлил жидкость по стаканам. Клаус взял свой, понюхал.
— Тот, что привозили в прошлый раз?
— Тот! — подтвердил Крайнев.
— У вас и самогон спецалитет, — вздохнул Клаус, — мягкий, ароматный. На здешнем рынке продают какую-то гадость, двое солдат отравились. Господин комендант вынужден запретить немцам покупать самогон. Где солдату достать хорошую выпивку? Дикая страна!
— Привезу еще! — успокоил немца Крайнев.
Они выпили. Клаус бросил в рот ломтик ветчины, Крайне потянулся к тарелке, но, натолкнувшись на взгляд немца, передумал и зажевал хлебной корочкой. Лиза принесла сковороду с яичницей. Мужчины стали жадно есть, подставлял под капающий жир ломтики хлеба. Лиза слегка ковырнула яичницу и наколола вилкой кусок ветчины. Клаус хмуро глянул на нее, но смолчал. После того, как яичницу съели, Лиза унесла пустую сковороду и обратно не появилась — догадалась: мужчины хотят поговорить. Крайнев достал из кармана листок бумаги, развернул и положил перед Клаусом. Тот быстро пробежал глазами.
— Швейные иголки простые… иглы для швейных машин… А иглы для примусов не требуются? На складе полно…
— Русские крестьяне не пользуются примусами, — возразил Крайнев. — С утра они топят печь, даже летом, готовят пищу и оставляют в печи на весь день. Печь остывает долго, пища теплая…
— Богатые варвары! — проворчал Клаус. — Сжигать лес в печах! В Германии каждая дощечка на вес золота! Керосин… — продолжил он читать список. — Добудем… Бинокль? Зачем крестьянину бинокль?
— Это мне, — пояснил Крайнев. — Бываю в местах, где можно нарваться скрывающихся в лесах большевиков. С карабином не расстаюсь! Врага лучше видеть издалека…
— Не обещаю, — пожал плечами Клаус. — Возможно, среди трофеев… Бензин? Зачем вам бензин?
— Для зажигалок.
— Думал, обзавелись автомобилем! — засмеялся Клаус. Он сложил листок и сунул в карман мундира.
— Еще пистолетные патроны калибром 7,62. Есть русский ТТ, а патронов нет, — пожаловался Крайнев.
— Просите Краузе, — покачал головой Клаус. — В Городе нет. Надо заказывать в округе.
— Не хочется обременять господина коменданта мелочами, — вздохнул Крайнев. — К тому же это трофей, немецкая армия не использует русские патроны. Кому они нужны? Я хорошо заплачу.
— Сколько?
— По рублю за штуку.
— То есть марку за десяток, — прикинул Клаус. — Русский рубль — десять пфеннигов. Сколько нужно?
— Побольше… Ящик!
— Поищем, господин Кернер! — плутовато улыбнулся Клаус.
— Зовите меня Эдуардом! — предложил Крайнев. — Я не офицер.
— Договорились! — согласился Клаус. — Приятно иметь дело с умным человеком. А то чванятся некоторые… Я в Берлине жил, а Ланге пас свиней в Швабии. Теперь нос задирает… Вас он хвалил, Эдуард. Еще бы! Вы кормите его так, как полковники не едят!
— Господин Краузе тоже доволен?
— Ворчит… Не обращайте внимания. У него язва. К тому же он старый. Ждет не дождется конца войны, чтоб вернуться в имение тестя. Если б мой тесть владел имением, я б того же желал.
— Не поедете в Берлин после победы?
— Проверять билеты в поездах? Мы для того лили кровь в боях с большевиками? — важно сказал Клаус. — Сами видите, какие богатые здесь земли! Я б остался в Городе! Взять в аренду тысячу гектаров леса… — Клаус зажмурился. — Это такое богатство! Кончится война, попрошу Краузе похлопотать. Надоела эта форма!
— Вам не плохо живется! — поддержал Крайнев, взглядом указывая дверь, за которой скрылась Лиза.
— Хороша! — согласился Клаус. — Глупа только. Но зачем женщине ум? Дети, кухня, кирха…
— Собираетесь жениться?
— Не разрешат! — вздохнул Клаус. — Пока война… К тому же русская… Немки хорошие товарищи, но как жена, русская лучше. Заботливая, преданная, порядочная. Поверите ли, у Лизхен я первый мужчина! Единственный раз в жизни встретил девственницу и где — в России!
— Домик маловат, — заметил Крайнев, окидывая взглядом обшарпанную штукатурку стен. — Слишком беден для немецкой семьи.
— Ерунда! — махнул рукой Клаус. — Через месяц у Лизхен будет отличный дом! Большой, просторный, красивый…
— Почему через месяц?
— Потому что сейчас в нем живут.
— Кто?
— Евреи.
— Куда они денутся?
— Переселятся!
— Куда?
— Туда! — Клаус ткнул пальцем в потолок и тут же, воровато оглянувшись, приложил его к губам. — Это секрет. Никому! Окончательное решение еврейского вопроса…
Крайнев задумался.
— Выбираете дом? — засмеялся Клаус. — Дадут, не сомневайтесь! Уж кому — кому… Чур, мой не брать! Я покажу. Лизхен очень нравится.
— Она знает о евреях?
— Нет, конечно! — пожал плечами Клаус. — Я только спросил, в каком доме она хотела бы жить.
— Мне пора! — сказал Крайнев, вставая. — Скоро комендантский час, время искать ночлег. У вас тут тесно, к тому же не хочу мешать… — он подмигнул.
— Знаю, куда направляетесь! — засмеялся Клаус. — Ну и вкус у вас, Эдуард! Выбрать такое страшилище… Старая, тощая… Посмотрите на Лизхен! Кругленькая, румяная, ножки толстенькие… Хотите найду такую же?
— Сам найду! — возразил Крайнев.
— Точно! — согласился Клаус. — Это проще, чем ветчину…
Во дворе к Крайневу побежала Лиза.
— Говорили с господином Клаусом? — спросила, просительно глядя снизу вверх.
Крайнев кивнул.
— Что они сказали?
— Подтвердили, что в отношении вас у них серьезные намерения, — важно ответил Крайнев.
Лиза вспыхнула, схватила руку Крайнева и прижала к губам. Когда она убежала, Крайнев вздохнул и взял под уздцы коня. Заставив его пятиться, он вытолкал телегу на улицу. Закрывая ворота, увидел Клауса: тот бежал в сортир, держа хлеб, накрытый ломтем ветчины. Крайнев видел, как немец спускает штаны, устраивается над очком, все так же продолжая сжимать в руке бутерброд. Покачав головой, Крайнев сел в телегу и слегка ударил вожжой по крупу лошади. На ближайшем повороте он свернул направо, затем налево, пока не выехал на окраину. Здесь он остановился у небольшого домика с облупившимися наличниками на окнах и постучал в стекло кнутовищем.
— Добрый вечер, Валентина Гавриловна! — сказал Крайнев выбежавшей женщине.
— Что так поздно? — тревожно спросила хозяйка, открывая ворота. — Комендантский час!
— У меня пропуск!
— Они сначала стреляют, потом спрашивают! — ворчливо сказала Валентина Гавриловна, запирая ворота.
— Никто не встретился, — успокоил Крайнев и улыбнулся: — День-деньской подарки развожу. Вы — последняя.
— Остатки — сладки! — хмыкнула хозяйка.
— Разумеется! — серьезно сказал Крайнев, доставая из-под соломы завернутый в полотно окорок.
Валентина Гавриловна ахнула и всплеснула руками.
— В корзине — яйца, — продолжил Крайнев. — В мешке — мука. Ржаная.
— Сейчас любая на вес золота, — засуетилась хозяйка, доставая из телеги гостинцы. — Я не заслужила, Эдуард Эрихович!
— Мне лучше знать, — сказал Крайнев, освобождая окорок от полотна. — Где у вас кладовка?…
Пять минут спустя он сидел за столом перед большой эмалированной миской с дымящимся варевом. В другой тарелке сочилась ароматным жирком порезанная крупными кусками ветчина. Крайнев ее будто не замечал.
— Есть самогон, — вопросительно сказала Валентина Гавриловна. — Из картошки, вонючий. Будете?
Крайнев хлопнул себя по лбу:
— В телеге под соломой бутылка!
— Я принесу!
Хозяйка выбежала, но вернулась не сразу.
— Распрягла лошадь, — пояснила, ставя бутылку на стол. — Что мучиться скотине? Во дворе травка — пусть щиплет!
— Умеете? — удивился Крайнев.
— Я деревенская! — хмыкнула Валентина Гавриловна, доставая из шкафчика граненые стопки. — Все могу.
Они выпили, Крайнев налег на щи, а хозяйка робко потянулась к ветчине.
— Кушайте! — ободрил Крайнев. — Клаус хвалил: «Русиш спецалитет!»
— Заезжали к потаскушке? — сощурилась хозяйка.
— У них серьезные намерения, Клаус подтвердил.
— Он скажет! — не согласилась Валентина Гавриловна. — Что не накормили?
— Строгая немецкая экономия, — надувая щеки, сказал Крайнев.
Хозяйка прыснула. Некоторое время они сосредоточенно ели. Скоро миска опустела, от добавки Крайнев отказался.
— Как ветчина? — поинтересовался.
— Не помню, когда ела такое! — призналась хозяйка.
— Семен Михайлович коптил. Самогонка тоже его.
— Как там Настенька? — улыбнулась Валентина Гавриловна.
— Передает вам привет.
— Чудесная девочка! Умничка! Лучшая в моем классе! Если б не война, училась бы в институте.
— Не взяли бы.
— Почему?
— Из-за отца.
— Ее отец — колхозник, — не согласилась хозяйка. — Что до прошлого, то сам Сталин сказал: «Сын за отца не отвечает!»
— Он скажет! — подражая реплике Валентины Гавриловны, протянул Крайнев.
Хозяйка обиженно поджала губы. Крайнев достал из кармана кисет, набил трубку. Валентина Гавриловна молча поднесла спичку. Крайнев раскурил и благодарно кивнул. Хозяйка полезла в шкафчик, достала стопочку бумаг, положила на стол. Покуривая, Крайнев рассматривал их. Затем развернул сложенный вчетверо листок.
— Это инструкция, — пояснила Валентина Гавриловна. — Где, какой штамп или печать ставить, какими чернилами заполнять. Образцы всех документов… Вы уверены, что сумеете воспроизвести бланки?
— Не сомневайтесь! В Москве и не такое делают.
— Я хотела взять больше, но побоялась. Строгий учет.
— Вы умничка! — растроганно сказал Крайнев, пряча бумаги. — С удовольствием бы расцеловал!
— Так в чем дело?
Крайнев положил трубку на стол, поднялся. Хозяйка растеряно встала. Крайнев обнял ее и чмокнул в губы. Затем еще…
— Хватит! — задавленно прошептала Валентина Гавриловна. — Я пошутила.
Крайнев вновь взял трубку. Хозяйка присела, опустив глаза в стол.
— Что слышали об окончательном решении еврейского вопроса? — тихо спросил Крайнев.
— Через месяц. Евреям из Города скажут, что выселяют в Боровку — это деревня в десяти километрах отсюда. Там еврейский колхоз…
Крайнев поднял брови домиком.
— Был такой! — подтвердила Валентина Гавриловна. — До революции Город входил в черту оседлости, евреев жило много, вот и решили организовать национальный колхоз, мода такая была.
— Получилось?
— Большинство разбежалось. Но семей десять осталось. Этим скажут, что переселяют в Город. Обе колонны выйдут одновременно и встретятся на полпути. Там карьер — гравий для строительства брали. Готовая могила.
— Откуда подробности?
— Печатала на машинке план, составленный Ланге. Из русских служащих в управе немецкий знаю только я, а солдат печатает одним пальцем.
— Ланге вам доверяет?
— Как и вам. Пострадавшая от советской власти. Была учителем, стала уборщицей.
— Это по-нашему! — сумрачно сказал Крайнев. — Семен, знающий три языка, сторожит коров, учительница немецкого моет полы, генералы Красной Армии валят лес в Сибири. После чего удивляемся: немцы уже под Смоленском!
Хозяйка не ответила.
— Надо предупредить людей! — сказал Крайнев. — Пусть убегают, куда смогут.
— Не получится.
— Почему?
— Не поверят. Мордехай сказал им: что немцы культурный народ, никого не тронут, они и рады верить.
— Кто такой Мордехай?
— Что-то вроде раввина. В его доме молятся. До войны это скрывалось, хотя многие знали. Теперь немцы не мешают, вот он и рад.
— Надо поговорить с Мордехаем!
— Донесет немцам. Знаю его — мой бывший тесть.
Брови Крайнева еще раз пошли домиком.
— Мы с Марком поженились в тридцать втором, — торопливо заговорила Валентина Гавриловна. — После института меня в Город распределили, он здесь заведующим жилкомунхозом был… Красивый — сил нет! Все бабы мне завидовали. Только зря. Три года прожили — детей нет. Мордехай шипит: «Женился на гойке!..» — женщина всхлипнула. — В глаза говорил! Марк решил проверить, кто виноват? Завел сначала одну любовницу, затем вторую… Каждой обещал: забеременеет — разведется со мной, на ней женится. Ни с одной не получилось… Стал пить, гулять, деньги казенные промотал… В апреле был суд, дали восемь лет. Меня вызывали свидетелем — рассказать о моральном разложении мужа…
— Выступила?
— Отказаться было нельзя. Следователь так и сказал: «Промолчишь — сама сядешь! Напишу, что вместе деньги народные пропили…» А я в глаза их не видела — Марк с любовницами кутил. Рассказала… Прорвало меня! Пять лет он меня перед людьми позорил! Мордехай после суда мне в лицо плюнул — оклеветала его сына. Молиться на него должна была, гойка!.. При людях!.. Все ему сочувствовали, не мне…
Крайнев накрыл ладонью руку хозяйки. Она благодарно прижалась к ней мокрой щекой.
— Русская традиция: жалеть виновного и ненавидеть правого, — задумчиво сказал Крайнев.
— В школе, когда видели с тряпкой, ухмылялись… Дескать, поделом! За что?…
— Почему не уволилась?
— Директор не отпускал — запретили. Сама уйдешь — посадят. Указ Верховного Совета: нельзя самовольно…
— Валентина… Можно так?
— Можно! — горячо ответила учительница. — Мы почти ровесники. Я видела твои документы — двенадцатого года. Я — десятого…
— Почему помогаешь нам? После всего?
— Немцы хуже! Наши измывались, но видели в тебе человека. Плюют, но ты для них свой. Потому, может, и плюют. А немцы… Ты для них раб. Провинишься — убьют и не вспомнят завтра.
— Да… — Крайнев забарабанил пальцами по столу.
— А ты?… — подняла голову Валентина. — Семья есть?
— Никого?
— Совсем?
— Совсем-совсем. Родители погибли, бабушка умерла год назад.
— Жена?
— Нет, и не было.
— Почему?
— Не случилось. То времени не было, то желания.
— Молодой, красивый, умный… Найдешь!
— Ты тоже. Кончится война…
— Не утешай! — отмахнулась Валентина. — После войны даже девкам мужиков не хватит — скольких убили! И скольких еще убьют…
— Кто знает? — наставительно сказал Крайнев, ощущая фальшь в голосе. — Поздно, Валентина. Постели мне на полу!
— Не будет гость на полу спать! — обиделась хозяйка. — Сама лягу!
— Женщина — на полу, мужчина — в кровати?! — возмутился Крайнев. — За кого ты меня принимаешь?
— Тогда ложись рядом, — спокойно сказала Валентина. — Кровать у меня большая, двоих выдержит. Не боишься?
Она посмотрела ему в глаза. Крайнев заглянул в них и понял: отказаться нельзя. Не простят…

9

Советская власть дала Матвею все. Так считал он сам — до недавнего времени. Не случись в октябре семнадцатого большевистский переворот (позже его назвали революцией) в Петрограде, ковырять бы Матвею сошкой тощие земли в родной Грязновке до скончания века. Собирать скудный урожай, который к марту кончится, и тогда, чтоб не голодать, идти на поклон к мужикам позажиточней, просить хлебца взаймы, видеть их презрительные взгляды и униженно кланяться, кланяться… Так жил отец Матвея, Фрол, по-деревенски — «балаболка». Прозвище Фрол получил оттого, что говорить любил больше, чем работать. Потому и жил в покосившейся избе, в окружении рано постаревшей, сварливой жены и вечно голодных детей. По праздникам Фрол напивался и бродил по деревне, рассказывая, что скоро наступят другие времена, когда у власти окажутся бедные, а у богатых (Фрол называл их «иксуплататарами») все отымут и отдадут неимущим. Откуда Фрол набрался таких мыслей, Матвей так и не выяснил — отец помер, когда ему шестнадцати не было. Фрол то ли в городе, куда время от времени ездил, наслушался, то ли брошюру запрещенную прочел. Мужики над речами Фрола посмеивались. Исправник, когда ему донесли, только рукой махнул: что взять с балаболки? Социалисты? В Грязновке? Где-где, но не там…
К всеобщему изумлению Фрол говорил правду. Грянул октябрьский переворот, и в Грязновку приехали суровые большевики. Они организовали комитет бедноты, а Фрола Спиридонова назначили председателем. Комитет быстренько растащил имущество помещичьей фермы, поделил земли и приказал долго жить. Членам комбеда досталась львиная доля чужого добра и лучшие земли, но богаче они не стали. Имущество большей частью было пропито, а земли, которые комбедовцы ковыряли так же лениво, как и прежние, родили плохо. Опять Фрол ходил на поклон к тем, кто ничего не получил при разделе. Опять над ним посмеивались. Фрола это бесило, отчего пил он все больше. В колхоз Фрол прибежал первым, думая, что там отвалится жирный кусок, но не тут-то было…
Матвей во всем походил на отца. Такой же приземистый, круглолицый, с маленьким носом-пуговкой и такой же любитель поговорить. В школе над ним потешался весь класс: вызванный к доске Матвей бойко тараторил урок, нес всякую чепуху, но зато не молчал, как другие.
— Ты, Мотя, думай прежде, чем отвечать! — укорял его учитель, но «удовлетворительно» ставил. Мотя первым вступил в пионеры, затем — в комсомол. С такими учителя не связывались. Как активиста Мотю часто вызывали в райцентр, где разъясняли политику ВКП(б) и учили бороться с врагами. Бороться с кем было. При организации колхоза, в него вступили только бедные крестьяне, зажиточные отказались. Через год стало ясно, что зажиточные правы — колхоз нищал и разваливался. Председатель сельсовета, бывший красноармеец, но зять крепкого мужика Игната Тихонова, мер не предпринимал. И Мотя написал гневную заметку в газету.
Для гнева были основания. Тихонов давал Фролу Спиридонову в долг, но хлеб Фрол не возвращал — отрабатывал. Возвращать было нечего — урожай был слишком мал. Здоровье у отца было не то, скоро он и вовсе умер, работать приходилось подросшему Матвею. По семейной традиции этого он не любил. Была еще причина. У Тихоновых подрастала дочка, Ульяна, хорошенькая, румяная девочка, которая Матвею нравилась. Как-то он поймал ее в кустах и вволю натешился, тиская упругие груди и бедра. После чего братья Ульяны натешились с ним: по деревенскому обычаю поколотили. Били без злобы, но больно — чтоб впредь руки не распускал.
Районная газета заметку напечатала. На первой странице, под заголовком «Новые эксплуататоры». В заметке досталось всем — подкулачнику-зятю Тихонова, его кулацкой семье, обратившей в долговое рабство полдеревни. На самом деле на Тихонова работали только двое, да и те по доброй воле. Мотю за вранье ругали — даже родная мать. Жить в Гряновке стало невозможно, и он сбежал в райцентр, где сказал, что боится кулацкой расправы. Вернулся с людьми в фуражках. Они быстренько провели собрание, Тихоновых и еще две семьи признали кулацкими, имущество их передали колхозу, а самих погрузили в телеги и отвезли в для дальнейшей отправки в Сибирь. Матвею пришлось из Грязновки уехать — теперь его и в самом деле могли убить. Мать, собирая его в дорогу, даже не обняла на прощание.
— Отец, хоть лодырь, но зла никому не делал, — сказала сердито. — В кого ты такой?…
Матвея этот вопрос не занимал. В райкоме комсомола его приняли тепло и послали в область на курсы инструкторов. После них направили в Город. На курсах Мотю научили изучать директивы партии и неуклонно проводить их в жизнь. Говорить он умел, терять было нечего, инструктор райкома комсомола Спиридонов прославился своей непримиримостью к уклонистам и кулацким подпевалам. Ему поручали самые тяжелые дела, и он справлялся легко. Там, где другие сомневались, думали, опасаясь ломать судьбы людей, Матвей рубил сплеча. Оказалось, что именно это и требовалось. В двадцать Спиридонов стал секретарем райкома комсомола, в двадцать два — инструктором райкома партии. Коллективизация завершилась, кулаков выслали, но врагов у советской стране не убавилось. Теперь Матвей разоблачал вредителей и тайных троцкистов. Он первым брал слово на собраниях и клеймил врагов, не взирая на должности и заслуги. Первый секретарь райкома, старый большевик, как-то укорил его:
— Ты хоть думай, что говоришь! Человек с царизмом боролся, на каторге сидел, а ты на него — «тайный враг», «агент империализма»… Какой он агент? Ну, запутался, не с тем дружил когда-то, так что? После твоих речей его из партии погнали, а он эту партию создавал…
Разговор Матвею не понравился, и он позвонил начальнику местного НКВД. Тот пригласил к себе, молча выслушал и достал из ящика лист бумаги.
— Пиши! Все! Кого секретарь защищал, как советовал быть терпимым к врагам народа…
Матвей написал, и через месяц секретаря райкома арестовали. Вместо него прислали другого. Этот никого не защищал. Матвея он повысил до начальника отдела и разговаривал с ним предупредительно. Матвей понял, что секретарь его боится. Первый человек в районе! Другие его тоже боялись, но чтоб Сам! Матвей упивался своей властью. Кем он был еще совсем недавно? Нищим, крестьянским подростком. Сегодня он солидный человек, живет в райцентре, сытно ест, вкусно пьет, его уважают и боятся.
Была в его положении и другая сторона. Никто не хотел с ним дружить. Женщины сторонились. Матвей как-то съездил в Грязновку, отвез матери и младшим братьям богатые подарки. Мать подарки приняла, но попросила больше не приезжать.
— Ты теперь большой человек, известный, а нам тут жить, — сказала печально. — Вей свое гнездо, в наше не залетай…
Матвей вернулся злой и в тот же вечер напился. Скоро это стало повторяться, а потом вошло в привычку. На работе он не пил, с этим было строго, но дома отводил душу. От безысходности Матвей сошелся с квартирной хозяйкой, вдовой, старше его на двенадцать лет. Она его тоже боялась. Пьяным Матвей часто поколачивал ее — до синяков, но сожительница не жаловалась. Хоронила разбитое лицо под платком и тихонько плакала в уголке, тем дело и кончалось. Жизнь как-то шла. Она была хуже, чем ему хотелось, но много лучше, чем могла быть. Кроме того, оставалась надежда. Зимой 1941-го Матвей Спиридонов стал третьим секретарем городского райкома, ему пообещали учебу в партийной школе. Это означало, что его повысят и, скорее всего, направят в другой район. Но тут случилось война…
В первые дни Матвей ждал, что произойдет то, о чем писали газеты: враг будет разбит на своей территории и малой кровью. Но немец наступал, причем так стремительно, что в Городе запаниковали. Руководство района упаковало чемоданы, а когда Матвей пришел с вещами в райком, его срочно позвали к первому секретарю.
В кабинете первого были все члены бюро, в том числе начальник местного НКВД. Не тот, что когда-то велел Матвею писать донос (того расстреляли еще в прошлом году), а новый.
— Вы знаете приказ ставки Верховного главнокомандования об организации на оккупированных территориях партизанского движения, — сходу начал первый секретарь. — Есть предложение оставить для этой работы в районе товарища Спиридонова.
— Почему меня? — изумился Матвей. — Я даже в армии не служил! Стрелять не умею…
— И не нужно! — хмыкнул первый. — Задача партии — организовать. Стрелять будут другие.
— Но… — начал было Матвей, но первый прервал его: — Мы знаем товарища Спиридонова, как молодого, энергичного, преданного делу партии человека. Он беспощаден к врагам народа… — председатель сделал акцент на последнем предложении, и Матвей во внезапном озарении понял, что первый только что сполна рассчитался за прежний страх. — Есть предложение голосовать!
Члены бюро дружно подняли руки — каждый радовался, что выбор пал не на него. Матвей стоял оглушенный.
— Все будет хорошо! — успокоил его начальник НКВД. — Дадим тебе двух преданных комсомольцев, оружие, повозку, покажем базу… — энкавэдист был грузином и говорил с сильным кавказским акцентом. — Освоишься, найдешь людей, организуешь… Это ненадолго — Красная Армия скоро погонит врага.
Вечером того же дня Матвей с комсомольцами (их звали Петя и Вася) оказался в глухой лесной деревушке — это и была «база». Деревушка называлась Осиновка, название точно ей соответствовало. Пять потемневших изб, вокруг болота, поросшие чахлым осинником. Матвей с помощниками поселились в лучшей хате, выгнав вдову с детьми в сарай, и стали партизанствовать. Борьба с оккупантами велась на продовольственном фронте: время от времени Петя с Васей пригоняли корову или привозили на телеге поросенка. Иногда это были куры и лукошко яиц. Где они их добывали, Матвей не интересовался: отряд находился на оккупированной территории, здесь все принадлежало врагу; отбирая у него продовольствие, они врага ослабляли. Именно так Матвей объяснял ситуацию помощникам, те, хоть и мялись, но не спорили. Выселенная вдова, ворча и ругаясь, дни напролет варила и жарила мясо, которое Матвей обильно запивал желтым картофельным самогоном. Этим партизанское движение ограничивалось. Петя и Вася вместе с продовольствием приносили новости. Немцы крестьян пока не обижали. Те, воспользовавшись моментом, растащили колхозное добро, жили сытно и не имели никакого желания воевать за советскую власть. А буде добровольцы нашлись, воевать было нечем: на троих партизан Осиновки имелась одна винтовка, которую Вася с Петей носили по очереди, и наган Матвея. Патронов — по сотне на каждый ствол. Начальник Городского НКВД, провожая партизанский отряд в дорогу, советовал Матвею добывать оружие у врага. Матвей очень желал посмотреть, как бы это сделал прыткий энкавэдист. Если немцы громили и гнали миллионную Красную Армию, как могли противостоять им трое с одной винтовкой?
Оставалось ждать дня, когда Красная Армия прогонит врага, и можно будет без опаски вернуться в Город. Матвей не опасался, что с него спросят за бездействие. Объективные причины всегда можно найти. Напишет пару фальшивых донесений о боях — кто станет проверять? Разве сводки об урожае, которые райком направлял в область, были правдивыми? В обкоме радовались красивым цифрам, глядишь, и сейчас оценят. Наградят. Он остался в тылу врага, получив особо важное задание, в то время как другие бежали. Он сражался… Дадут орден. Красного Знамени или даже Ленина. Пете и Васе — по медали. Он похлопочет. Будут держать рот на замке. Не все так плохо…
Дни шли за днями, новости поступали все печальнее. Немцы по-прежнему наступали, Красная Армия катилась к Москве. Немецкие газеты (помощники приносили их время от времени) сообщали о скором падении столицы. Немцы обустраивались в Городе. Петя и Вася рассказывали о появлении полиции, старост в деревнях, о плановых поставках продовольствия рейху. Матвей все чаще со страхом думал о том, что немцы — это надолго. Что тогда? Рано или поздно они нагрянут в Осиновку. Принять бой? Их убьют сразу же: одна винтовка да наган, все стреляют из рук вон плохо. Сдаться? Немцы коммунистов безжалостно убивают. В Городе расстреляли четверых — тех, кто не сумел вовремя спрятаться. Оставался еще путь, о котором Матвей боялся думать, но все чаще и чаще мысленно к нему обращался. Пойманный коммунист немцам не нужен, но коммунист, который придет сам и будет полезен… Для начала сдать Петю и Васю. Невелики птицы, но для почина… До войны Матвей день и ночь пропадал в деревнях, знает всех активистов по именам и в лицо. Не все сбежали, многие маскируются. Такая информация немцев заинтересует…
Матвея не смущало предательство. Он не верил в идеи коммунизма, поскольку воплощал их в жизнь. Районные руководители говорили одно, а делали другое. Сверху были красивые слова про светлое будущее, а внизу шла бесконечная, безжалостная борьба с «врагами», перемалывавшая на кровавой мельнице всех подряд — правых и левых, злодеев и невиновных… Советской власти нравилось убивать людей, немцы — тоже… Какая разница, кому служить? Вот только как перебежать? Петя или Вася, соберись он в Город, обязательно увяжутся следом, так просто не отвяжешься. Грузин-энкавэдист наверняка инструктировал их на этот счет. Присматривают за ним, следят… Придется убить. Матвей не умел убивать, боялся. Одно дело написать донос и выступить на собрании, другое — выстрелить в человека. Он не сможет…
От таких мыслей Матвей впадал в тоску и пил все больше. Пьяным выходил на выгон и стрелял из нагана, целясь в осинку на краю. Мазал, отчего свирепел. Деревенские, увидев его с наганом, прятались, Петя с Васей опасались подходить. Расстреляв барабан, Матвей шел пить дальше. Лицо его опухло, пожелтело, в правом боку поселилась ноющая, выматывающая душу боль. Донимала изжога, которую нечем было лечить. Матвей винил во всем мерзкий самогон, который местные жители гнали с помощью чугуна и тазика. Во время очередного приступа изжоги Матвей так костерил проклятое пойло, что Петя не выдержал и робко вмешался:
— У Семена Нестеровича есть хороший аппарат. Паровой…
— Кто такой этот Семен? — хмуро спросил Матвей.
— Староста деревни Долгий Мох, — пояснил Петя. — Его самогонку даже немцы хвалят. Люди сказывали…
— Пособник фашистов? — сощурился Матвей. — Запрягайте!
В другое время Матвей поостерегся бы ехать на такое дело средь бела дня (мало кто мог встретиться на пути!), отправил бы Петю и Васю, но уж больно жгло в глотке. Петя с Васей оживились — боевая операция! — и лошадь запрягли мигом. До Долгого Мха было недалеко, дорога стояла сухая, добрались быстро. У околицы Матвей предусмотрительно остановился и послал Васю на разведку. Тот вернулся скоро.
— Мужиков в деревне нет! — доложил торопливо. — Повезли хлеб в Город. Одни бабы…
— Показывай хату Семена! — велел Матвей.
Перед тем, как зайти в дом, он достал наган и резко открыл дверь. С лавки испуганно вскочила худенькая девка. Шитье, которым она была занята, упало на пол.
— Где староста? — зарычал Матвей.
Услыхав ожидаемый ответ, он стал ругаться, топать ногами, грозя лютой смертью фашистскому холую. На самом деле Матвей был рад, что все так складно получилось и Семена дома не оказалось — неизвестно чем бы кончилась встреча. Вояка из Матвея никакой, а на Петю с Васей надежды мало. В этот раз бояться не приходилось: перед ним застыла малявка, в руках у Матвея был наган, а за спиной стояли послушный комсомольцы. Ругался Матвей по привычке — перед властью должны трепетать! Пусть знают, кто в районе хозяин! К тому же гнев давал право на конфискацию. Матвей не осознавал, насколько жутко сейчас выглядит: опухший, с багрово-синюшным лицом, брызгающий слюной… Девка в страхе прислонилась к стене, и Матвей вдруг понял, что вот-вот сомлеет. Этого не хватало!
— Показывай самогонный аппарат! — велел строго.
Девка не сразу поняла, чего от нее хотят, но потом послушно повела в сенцы. За дверью в кладовке нашелся аппарат и большая стеклянная бутыль с самогоном. Матвей сунул наган за пояс, взял бутыль, зубами вытащил газетную пробку, глотнул. Это был нектар!
— Забирайте! — велел он Пете с Васей.
И тут произошло неожиданное.
— Не смейте! — закричала девка, вцепившись в рукав Матвея. — Это папино!
От неожиданности Матвей выпустил бутыль, та покатилась по полу, расплескивая драгоценную жидкость.
— Ах ты, сука!
Матвей ударил наотмашь. Девка отлетела, ударилась головой о косяк и безжизненно сползла на пол. Матвей первым делом схватил бутыль, потом глянул: девка лежала недвижимо. Из разбитой губы сбегала на подбородок алая струйка.
— Что встали! — зарычал Матвей на остолбеневших комсомольцев. — Грузите!
Комсомольцы послушно схватили аппарат и унесли. Матвей, хозяйским взглядом окинув кладовку, снял с гвоздя уже початый окорок и вот так, с бутылью в правой руке и окороком в левой, вышел на улицу. Комсомольцы и ждали его у телеги.
— Поехали! — велел Матвей.
— Там девушка… — хмуро сказал Петя. — Надо помочь.
— Дочь фашистского прихвостня?! — окрысился Матвей. — Едем!
— Она не прихвостень, — мрачно сказал Петя. — Это Настя… В одной школе учились.
Матвей перевел взгляд на Васю. Тот глядел исподлобья. Опытным нюхом тертого аппаратчика Матвей учуял бунт. Его следовало пресечь в зародыше. Аккуратно пристроив бутыль в соломе, Матвей положил рядом окорок и достал из-за пояса наган.
— Семьи предателей и врагов народа подлежат репрессиям наравне с самими врагами! — сказал он не допускающим возражения тоном. — Так велел наш верховный главнокомандующий товарищ Сталин! Есть возражения?
Комсомольцы опустили головы.
— Ты! — Матвей ткнул стволом нагана в Васю. — Возьмешь винтовку, пойдешь в дом и пристрелишь ее! Понял? Выполнять! Живо!
Вася смотрел на него побелевшими от страха глазами. Матвей поднял ствол нагана на уровень переносицы комсомольца. Тот трясущимися руками стащил винтовку с плеча товарища и, спотыкаясь, побрел к дому. Через минуту внутри глухо стукнул винтовочный выстрел. Комсомолец вернулся, не отрывая глаз от земли, молча отдал оружие Пете и полез в телегу. Петя пристроился рядом. Матвей сел позади, положив наган на колени. Тронулись. Долгий Мох скрылся за деревьями, колеса телеги вязли в густой пыли лесной дороги, комсомольцы сидели тихо, и Матвей успокоился. Сунув наган за пояс, приложился к бутыли. Затем еще. Взял окорок. Ножа не было, и Матвей стал рвать сочное мясо зубами. Изжога исчезла, боль в боку угомонилась, Матвей ощутил в душе мир и покой.
— Василий! — окликнул он. — Выпей! — он протянул бутыль. — И Петю угости!
Василий послушно глотнул и передал бутыль товарищу. Тот в свою очередь приложился. Матвей подал окорок, Вася достал из кармана нож и отрезал пару ломтей в стороне от укусов начальника.
— Срежь мой кусанец! — попросил Матвей, Вася подчинился. Кус с ошметками от зубов вышел большой, но Матвей сжевал его весь, еще пару раз глотнув из горлышка. Комсомольцы не отставали. Пристроив на две трети опустошенную бутыль у аппарата, Матвей откинулся на солому. Стоял на редкость ясный октябрьский день. Воздух был прозрачен, в синем небе мягко вырисовывались желтые верхушки берез и красные — осин. Между ними то и дело встревали острые пики елей, но, подсвеченные уходящим солнцем, они выглядели не мрачными, а наоборот — веселыми.
«И зачем нужна эта партия? — вдруг подумал Матвей. — Эти свары, подлости, постоянный страх?… Зачем я в нее лез? Жил бы спокойно в деревне, пахал землю — и голова бы не болела! Крестьян никто не трогает — ни советская власть, ни немцы. Всем есть хочется, а накормит только крестьянин. Да, отбирают у него, так ведь можно припрятать. Всегда так делали. К тому же лес вокруг, а лес всегда прокормит. Грибы, ягоды, дичь…»
Матвей сознавал, что обманывает себя, что жизнь крестьянина тяжела и беспросветна, что он никогда не сможет вернуться в деревню, но думать так было приятно. Он и не заметил как уснул… В Осиновке Петя с Васей сначала разгрузили аппарат, затем начальника. Оттащив его в избу, они позвали вдову, та накрыла стол, и все трое допили конфискованный самогон. Перед тем, как поднять первую стопку, Вася что-то сказал Пете, и лицо товарища сразу посветлело. После ужина парни стали петь, вдова подтягивала, они орали, не обращая внимания на начальника. Матвей и не мог им помешать. Он спал тяжелым хмельным сном, полным страхов и кошмаров. Время от времени он вскрикивал и дергал ногами. Но его никто не слышал…

* * *

Сон Матвея был тяжелым, но пробуждение выдалось еще труднее. Сильные руки трясли его за плечи, несколько раз удали по щекам; Матвей только мычал и отмахивался. На короткое время его оставили в покое, Матвей уже блаженно соскальзывал из полудремы в забытье, как на него обрушился поток воды. Кашляя и отплевываясь, Матвей вскочил с лавки, на которой спал не раздеваясь, его тут же подхватили под руки и потащили к двери. Матвей еще не успел сообразить, что происходит, как получил ощутимый пинок ниже спины и вылетел во двор.
Там были люди. Много людей. Они стояли с винтовками наперевес и хмуро смотрели на Матвея. Трезвея, он огляделся. В стороне, в одном белье, жались друг к другу Петя и Вася. Ноги их были босы, но комсомольцы словно не замечали холодной земли. Мужчины, заполнившие двор, одеты были большей частью как крестьяне, на некоторых была советская военная форма, но у всех на рукавах белели одинаковые повязки.
«Полиция! — с ужасом сообразил Матвей. — Нашли!..»
От толпы полицейских отделился высокий, светловолосый мужчина лет тридцати. Подойдя в Матвею, он бесцеремонно залез в нагрудный карман френча третьего секретаря, достал документы. Партбилет он сунул в карман галифе, едва глянув, зато внимательно прочел выписку из постановления бюро райкома, которой Матвея предупредительно снабдили в Городе.
— …Является единственным представителем советской власти на территории Городского района… — звучным голосом зачитал светловолосый незнакомец. — Уполномочен создавать партизанские отряды, руководить ими. Приказы и распоряжения товарища Спиридонова М.Ф. должны выполняться беспрекословно всеми гражданами и организациями…
Незнакомец сложил бумагу и тоже спрятал в карман. Посмотрел на Матвея холодным взглядом серых глаз.
— Партизанствуем, значит? Грабим мирное население, избиваем детей?… Так, Матвей Фролович?
Светловолосый говорил вежливо, но презрительно, как имеет право говорить человек, в чьих руках находится жизнь и смерть окружающих. Бумага, которую он прочел, не произвела на него впечатления. Сомнений не было — полиция! Матвея затрясло.
— Виноват… Искуплю…
— Как? — поинтересовался светловолосый.
— Я… — Матвей понял, что ему представился случай, о котором он втайне мечтал. — Я ничего не сделал против немецкой власти, зато могу быть ей полезен! Знаю в лицо всех коммунистов и комсомольцев в районе. Многие из них сейчас прячутся. Я помогу найти, изобличить… — Матвей едва не сказал «врагов народа», но вовремя прикусил язык.
Незнакомец слушал, его, подняв брови домиком.
— Вы готовы предложить услуги немецкому командованию, я правильно понял?
— Правильно! — горячо заверил Матвей.
— А как же это? — светловолосый похлопал по карману, где спрятал документы Матвея.
— Меня заставили! Я не хотел. Они приставили ко мне этих! — Матвей ткнул пальцем в сторону дрожавших комсомольцев. — Они следили за мной! Это он, — Матвей указал на Васю, — стрелял в девку! Он!
— Я мимо выстрелил! — всхлипнул Вася. — В пол. Он приказал, — кивнул он на Матвея. — Наганом грозил, коли не подчинюсь…
Мужчины во дворе загомонили. Вперед выступил широкоплечий мужик с заметной проседью в бороде.
— Что с ними говорить, Савелий! Сволочи! К стенке!
Мужики одобрительно загудели, но Савелий глянул на сердитого мужика, тот потупился и отступил.
— Ваше счастье, что в пол! — бросил Савелий Васе. — Ты! — повернулся он к Матвею. — Готов письменно подтвердить, что сказал?
Матвей закивал.
Савелий достал из сумки на боку листок бумаги, карандаш, протянул сумку, что было на чем писать. Матвей взял и глянул вопросительно.
— В свободной форме! — подсказал Савелий. — Я, такой-то, обязуюсь верой и правдой служить германскому рейху и беспощадно бороться с его врагами…
Руки у Матвея слегка дрожали, но он заставил себя собраться и четким почерком вывел подсказанные слова. Поставил дату и расписался. И даже расшифровал роспись в скобочках.
Савелий взял бумагу и глянул на комсомольцев:
— Вы?
Петя с Васей переглянулись и покачали головами.
— Мы клятву давали! — сказал Петя, нервно облизывая губы.
— Он — тоже! — кивнул Савелий на Матвея.
Петя снова покачал головой.
— Комбат! — позвал Савелий.
Из рядов мужиков выступил невысокий, коренастый мужчина в форме командира Красной Армии. Форма была ношеная, в некоторых местах залатанная, но чистая. Белой повязки на руке у коренастого не было. Савелий протянул ему листок, командир прочел и посмотрел на Матвея. Взгляд его был полон ненависти. Матвея колотнуло, и он вдруг с ужасом увидел в петлицах командира знаки различия — три кубика. Старший лейтенант… Кубики были матерчатые, самодельные, но цвет их отсвечивал зловеще красным. Ослабев от внезапной догадки, Матвей сообразил, что только что совершил самую большую ошибку в жизни. Говорил ему учитель: «Думай, прежде чем сказать!», но он не усвоил урок…
— Теперь ты единственный представитель власти в районе, — сказал Савелий старшему лейтенанту. — Решай!
— Что тут решать?! — огрызнулся командир. Он вытащил из-за пояса пистолет и толкнул Матвея в шею — Пошел!
На подгибающихся ногах Матвей вышел на улицу. Подталкивая пленника в спину, старший лейтенант заставил его пересечь выгон и остановил у осинки, в которую Матвей столько раз целился из нагана, но ни разу так и не попал. Он стоял, сгорбившись, глядя на мокрый белесый ствол.
«Дождь, ночью прошел дождь, — вдруг подумал Матвей. — А я и не слышал…»
— Повернись! — раздалось позади.
Матвей послушался. Старший лейтенант стоял перед ним с пистолетом в вытянутой руке.
— Из-за таких, как ты! — зло сказал он.
«Что из-за меня?» — хотел спросить Матвей, но не успел. Грудь обожгло, невыносимая боль заполнила тело. Матвей коротко застонал и рухнул ничком — лицом в мокрую траву. Но влаги на щеках он уже не ощутил…
Саломатин вернулся к дому. Комсомольцы стояли во дворе, дрожа то ли от холода, то ли от страха.
— Оденьтесь! — бросил им Саломатин. — Клятву давали, так исполняйте!
К тому времени, как телега с самогонным аппаратом и вещами неудачливых партизан выехала со двора, комсомольцы стояли в строю.
— Винтовку вернете? — спросил Петя, осмелев.
— Посмотрим! — буркнул Саломатин.
— Зачем вы белые повязки надели? — не отстал Петя. — Вы же не полиция?
— Думали тут бандформирование, — непонятно отозвался Саломатин и бросил провожавшей их вдове. — Закопайте его!
«Кого?» — удивился было Петя, но вспомнил и замолчал. У околицы он обернулся. Вдова, упершись ногой в труп уполномоченного, стаскивала с него сапоги. Петя вздрогнул и больше не оглядывался…

10

Они стояли на подъеме и смотрели на поднимающуюся по дороге колонну.
— Глянь, как идет! — Ланге ткнул дымящейся сигаретой в старика, шагавшего во главе. — Моисей! Ведет богоизбранный народ в страну обетованную! — оберштурмфюрер хохотнул.
Крайнев присмотрелся. Дул встречный пронзительный ветер, люди внизу кутались в пальто и наклоняли головы, пряча лица. Лишь старик, высокий, костистый, с палкой в правой руке (она и впрямь походила на жезл пророка) шел распрямившись. Ветер трепал его длинную бороду: то подбивал ее под воротник, то вытаскивал наружу, то бросал на лицо; старик даже не отмахивался. «Мордехай!» — понял Крайнев.
— Сейчас я его!
Ланге достал из кобуры «парабеллум», прицелился.
— Не стоит! — остановил Крайнев.
— Почему?
— Люди закричат, начнут метаться… Собирай их потом!
— Соображаете! — хмыкнул эсэсовец, пряча пистолет. — Я не собирался стрелять, Кернер! Шутил. Еврей вышагивает так нагло… Пусть идет! Карьер рядом… — Ланге снова хохотнул. — Приходилось участвовать в экзекуциях? — полюбопытствовал он минуту спустя.
— Что вы!
— Держитесь хладнокровно… Знаете, как расстреливают большевики?
— Довелось сидеть в камере с бывшим чекистом.
— Вот как? — заинтересовался Ланге.
— Он рассказывал.
— Что?
— Роют длинную яму. Приговоренных усаживают на краю, ноги свешиваются внутрь. Чекист стреляет из нагана в затылок, убитый падает вниз…
— Неплохо! — оценил эсэсовец. — Если будет стоять, то упадет на спину — застреленный всегда валится на пулю. Придется сбрасывать, это лишняя морока. Сидящий пойдет вперед; особенно, если упереться сапогом в спину. Но мы не будем так усложнять. Загоним всех в карьер, охрана станет поверху. Ручной пулемет, двадцать винтовок… Можем и мы с вами присоединиться. У меня «люгер», у вас — русский карабин…
— Это обязательно?
— Испугались? — засмеялся Ланге.
— Нет навыка.
— Следует привыкать! Вы же немец!
— Немцам положено?
— Нет, конечно! — улыбнулся Ланге. — Даже многие товарищи по партии брезгуют. Никто не любит грязной работы, Кернер! Все хотят быть чистенькими. А мир от скверны пусть чистят другие!
— Считаете их скверной? — Крайнев кивнул на колонну.
— Читали «Протоколы сионских мудрецов»? — вместо ответа спросил Ланге.
— В Советском Союзе эта книга запрещена.
— Неудивительно! Евреи не допустят, чтоб узнали правду.
— Сталин не еврей. И Калинин…
— У Калинина жена еврейка! Мы знаем… Сталин, может, и не еврей, но ничего не сделал, чтоб устранить их от власти. Большинство руководящих постов в России занимают евреи. Либо русские, женатые на еврейках… Евреи руководят этой страной, отсюда и война между нами.
— Вы уверены?
— Большевики хорошо промыли вам мозги, Кернер! Даже тюрьма не излечила… Вы до сих пор считаете: все народы на земле братья, должны жить в мире?
Крайнев пожал плечами.
— Типичная еврейская уловка! Вы будете считать его братом, а он вас — врагом! Понадобится, зароет в землю, не задумываясь. Величие фюрера в том, что открыл нам глаза… Вас не удивляет, что я, немец, так хорошо говорю по-русски?
— Удивляет. Учились в университете?
— У моей семьи не было денег на университет. В «СС» почти нет людей с высшим образованием — все выходцы из простых семей. Я родился в Санкт-Петербурге.
Брови Крайнева поднялись домиком.
— Да, да! — подтвердил Ланге. — Не только родился, но и прожил первые десять лет. У меня была русская няня, по-русски я начал писать раньше, чем по-немецки… У отца была мясная лавка на Литейном, я должен был унаследовать дело…
— Революция? — догадался Крайнев.
— Подлый переворот, который устроили евреи, чтоб захватить страну!
— Лавку конфисковали?
— Сначала разграбили. Пьяные матросы…
— Они были евреями?
— Не прикидывайтесь, дурачком, Кернер! — раздраженно сказал Ланге. — Какие из евреев матросы? Евреи будут воевать за чужую страну? Матросы грабили, евреи руководили… Отцу с семьей пришлось бежать. В Германии у нас не было родственников — мои предки переселились в Россию еще в восемнадцатом веке. Денег тоже не было. Вы, наверное, слышали, что представляла собой Германия после войны? Разруха, всеобщая нищета… В городах работы не было, пришлось наняться батраками к бауэру. Отец вскоре заболел и умер. Мне пришлось пасти свиней. Голодали… — голос Ланге внезапно дрогнул. Крайнев изумленно глянул на эсэсовца — в глазах того стояли слезы. — А вы говорите: университет… — продолжил Ланге, справившись с чувствами. — Немцы голодали, евреи процветали. Мигом появилось большое число евреев-миллионеров. Подлая нация! Ей хорошо, когда другим плохо. Как пиявки плывут на запах крови! Мы ели вареную картошку, а они разъезжали на «кадиллаках». Банки, торговля — все к тридцатым годам оказалось в их руках. Если б не фюрер…
— Среди немцев есть миллионеры.
— Они создавали свое богатство веками! Тот же Крупп! Его семья десятилетиями работала, чтоб создать лучшую в мире сталь, лучшие заводы. Что создали евреи? Как можно стать миллионером за несколько лет? Почему евреи больше всех кричат о свободе, равенстве, демократии? Им это нужно, чтоб грабить народ, паразитировать на его теле. Гнилая европейская демократия — еврейское изобретение. Попробуй, привлеки еврея к суду! Тут же набежит свора адвокатов, а они почти сплошь евреи, и станет кричать, что их самого лучшего, самого честного в мире пархатого преследуют за национальность. Как будто сами они никого и никогда не преследовали!
— Интересно! — сощурился Крайнев.
— Читали Библию?
— В Советском Союзе она тоже запрещена. Но мне удалось.
— Помните, как Моисей вывел евреев из Египта?
— Разумеется.
— Куда вывел?
— В землю обетованную.
— Земля эта была свободна? Там никто не жил?
— Моавитяне вроде…
— Филистимляне и другие народы. И что сделали евреи? Начали всех беспощадно резать! Дескать, бог эту землю нам отдал. Причем, резали не столько в честном бою, сколько по-подлому. Помните, они договорились с одним городом, что не станут его штурмовать, пусть только жители примут иудаизм. Те поверили, согласились. Мужчины сделали себе обрезание и, когда лежали больными после операции, евреи ворвались в дома и всех перебили. Но знаете в чем самое главное преступление евреев? Они навязали нам своего бога, иудея.
— У бога нет национальности.
— У бога-отца, может, и нет. Но сын… Кто мать Иисуса? Заметьте, бога-отца евреи оставили себе, другим отдали Иисуса. Их бог требует: око за око, зуб за зуб! Иноверца не смей кормить за своим столом, не смей с ним родниться, можешь его обманывать и продавать в рабство. Чему учит Иисус? Все люди равны, не смей противиться насилию, обижают — подставь щеку… Ясно?
— Вас страшно слушать! — искренне признался Крайнев.
— В вашей голове полно большевистского варева, Кернер! — хмыкнул Ланге. — Поэтому я позвал вас на экзекуцию. Хорошо чистит мозги.
Крайнев не ответил.
— Вам не нравится? Крови боитесь?
— Смуты.
— Русские вступятся за евреев? Не смешите! Посмотрите на охранников! Среди них только два немца. Плюс нас двое. Остальные — городская полиция. Все вызвались добровольно: стоило пообещать по чемодану еврейского барахла. Которое, к слову, сами евреи собрали и упаковали, — засмеялся Ланге, указывая на телеги, тянувшиеся в хвосте колонны. — Самое ценное они, конечно, спрятали на себе. Надеются, не найдем…
— Я опасаюсь другого, — покачал головой Крайнев. — Германия освободила крестьян от большевиков, они довольны. Объем обязательных поставок умеренный, впервые за последние годы русские сыты, обуты, одеты, появились излишки. В деревнях играют свадьбы… И тут мы расстреливаем евреев! Русские подумают: «Начали с евреев, доберутся до нас!»
— Потерпят! — отмахнулся Ланге. — Эта территория принадлежит рейху, порядок здесь будет немецкий. Гляньте лучше туда! — оберштурмфюрер указал в другую сторону.
Крайнев повернулся. С возвышения, на котором они стояли, хорошо было видно происходящее у карьера. Колонну, прибывшую из деревни Боровка, охранники пинками и прикладами загоняли в выработку. Среди полицаев выделялся высокий толстый эсэсовец в черной форме. Он бесцеремонно сталкивал людей вниз прямо с обрыва.
— Гюнтер! — довольно улыбнулся Ланге. — Специалист по евреям — поискать! С Германии с собой вожу…
Эсэсовец еще что-то говорил, Крайнев не слушал, угрюмо пряча лицо в воротник…
На обсуждении операции верховодил Саломатин. Едва услыхав о деле, он загорелся ехать к карьеру. Там исследовал каждый кустик, складку местности: брал у Крайнева карабин, припадал к земле, оценивая сектор обстрела.
— Место открытое! — пожаловался, завершив рекогносцировку. — Бойцов десять-двенадцать за кустами укроется, не больше. До леса далеко, эффективность огня с опушки не та. Плохо…
— Возьми пулемет! — посоветовал Крайнев.
— Из пулемета по толпе? — вздохнул Саломатин. — За немцев работу сделаем! Тут, считай, в упор. Пуля «максима» двоих прошьет…
После долгих и горячих обсуждений, решили все-таки пулемет брать и применять по обстоятельствам. На худой конец дать очередь над головами. Люди испугаются, начнут разбегаться. Немцам будет не до них… Перспектива удачного исхода операции рисовалась туманной. Будут жертвы, возможно большие, но хоть кто-то уцелеет. Надо сразу позаботиться о раненых. Бойцов к великой радости деревенских баб распустили по домам, школьный класс оборудовали под госпиталь. Соню пришлось посвятить в подробности. Услыхав об операции, она странно посмотрела на Крайнева. С той поры он не раз ловил на себе эти взгляды, не понимая их смысл. Соня и раньше поглядывала на него со значением. Крайнева тянуло к ней. Он не раз порывался заглянуть к врачу на огонек, но всякий раз одергивал себя. Заглянет — останется. Это деревня, назавтра все узнают. У Сони муж на фронте. Вернется — расскажут. Обязательно. Доброхоты найдутся. Он не для того здесь, чтоб разбивать семьи…
Как бы то ни было, Соня ревностно отнеслась к поручению: в классе появились койки, матрасы, постельное белье, в фельдшерском пункте были созданы запасы бинтов и йода. Появись сейчас в Кривичах комендант с начальником СД, не миновать бы Крайневу расстрела. Но появиться они не могли. На дороге к деревне Саломатин выставил усиленный наряд с пулеметом и недвусмысленным приказом: при появлении немцев — уничтожить! Крайнев не раз думал, что это было бы лучшим выходом. Исчезновение коменданта и начальника СД посеяло бы растерянность в гарнизоне Города. Пока суд да дело, можно потихоньку вывести евреев. Но немцы не появились…
— Кончилось спокойное время! — сказал Семен, когда последние детали операции были утверждены. — Немец смерть своих так просто не спустит. Начнет деревни жечь! Я его знаю…
Семен был прав, но операцию не отменили. Бездействие стоило жизни двум сотням ни в чем не повинных людей, никто не хотел брать на себя такую ответственность, даже Нестерович. После совещания, решили создать Крайневу алиби. В день операции он должен быть в Городе — никто не заподозрит. Крайнев послушно приехал и сразу нарвался на Ланге. Эсэсовец, не слушая возражений, затащил его в машину. И вот он здесь…
Колонна с Мордехаем во главе достигла карьера. Евреи из Боровки были в выработке, вновь прибывшие их пока не видели. Телеги с одеждой и вещами сельских евреев заслоняли охранники. Крайнев с холодным ужасом признал, что Ланге знает свое дело. Городских евреев выстроили рядами. Прозвучала команда, охранники взяли обреченных на прицел. Гюнтер и несколько полицейских, отделили от толпы с десяток человек, отвели в сторону и велели раздеться. Раздался вой и плач, толпа заколебалась. По знаку Ланге пулеметчик дал длинную очередь над головами.
— Тихо! — прокричал эсэсовец, размахивая «люгером» — Не подчинившихся приказу расстреливаем на месте! Все раздеться до белья и спускаться в карьер! Будем проверять: не утаили ли ценности. Было велено сдать…
Вой утих, остался как бы тихий стон. Крайнев видел, что люди не верили эсэсовцу, но в глазах многих плескалась безумная, ни на чем не основанная надежда. Смотреть в них было невыносимо, и Крайнев отвернулся.
— Не думал, что вы столь стеснительны! — хохотнул Ланге, заметив. — Среди жидовочек попадаются ничего.
Словно подтверждая свои слова, он подскочил к молодой еврейке, которая осталась только в бюстгальтере и панталонах, рванул застежку. Бюстгальтер свалился, открыв полные белые груди. Женщина, взвизгнув, прикрыла их руками. Между пальцами скользнула и упала на дорогу золотая цепочка. Подбежавший Гюнтер подобрал ее и бросил в брезентовый мешочек, уже на две трети заполненный.
— Я говорил: найдем! — засмеялся Ланге.
Примеру оберштурмфюрера последовали другие охранники. Они срывали с женщин бюстгальтеры, требовали спустить панталоны, присесть… Досмотренных гнали к карьеру, оттуда скоро раздался и стал нарастать переворачивавший душу вой. Ланге метался от края карьера к толпе, кричал, грозил, размахивал пистолетом. Лицо эсэсовца раскраснелось, глаза сияли, и Крайнев внезапно подумал, что Ланге — безумец. То, происходит сейчас, — сцена из фильма ужасов. Крайнев невольно закрыл глаза, надеясь, что после того, как откроет их, все исчезнет. Не помогло. Уйти он тоже не мог. Саломатин наверняка разглядел его в бинокль и сейчас не выпускает из виду. Если Крайнев отойдет, последует залп. Не время…
Крайнев заставил себя смотреть и скоро увлекся. Как страшный фильм, снятый умелым режиссером, отвратительная сцена подготовки к расстрелу стала завораживать. Нечто, сильнее брезгливости, заставляло Крайнева наблюдать за обреченными. Он скользил взглядом по лицам, искаженным ужасом, ловил отсвет отчаяния в начинавших тускнеть глазах, и невольно упивался этим зрелищем. В этот момент к Ланге подбежал щуплый парнишка.
— Господин офицер! — заканючил он. — Не еврей я, русский, просто в гости приехал. Смотрите! — парнишка сорвал кепку.
Волосы у паренька были русые, глаза голубые. Он и в самом деле не походил на еврея. Ланге жестом подозвал Гюнтера и указал на просителя. Эсэсовец вырвал кепку из рук паренька, понюхал.
— Юден!
— Это не моя кепка, мне дали… — затянул было паренек, однако Гюнтер пинком направил его к карьеру. Паренек побежал, но внезапно пригнулся, проскользнул под руками охранников и помчался по полю.
«К лесу надо было, к лесу!» — сокрушенно подумал Крайнев, но ничего поправить было нельзя. Гюнтер вырвал из рук ближайшего охранника винтовку, приложился… Сухо треснул выстрел, паренек споткнулся и сунулся носом в жухлую траву. Толпа онемела, даже вой утих. Последняя партия раздетых евреев понуро побрела к карьеру.
— Наверное, и в самом деле русский! — сказал Ланге, подходя к Крайневу. — Еврей бы не побежал…
— Тогда зачем? — вырвалось у Крайнева.
— Гюнтер не ошибается! — пожал плечами эсэсовец. — Кепка была с еврейской головы… Вы выбрали позицию?
Крайнев молча пошел в дальний край карьера. Ланге, к его удивлению, потащился следом. Карьер был прямоугольный, оба берега с широких сторон заняли полицаи и немцы. Крайнев стал с узкой стороны. Заполненная людьми выработка оказалась прямо перед ним, а выстроившаяся на берегах расстрельная команда — по правую и левую руку. Кусты, за которыми хоронились Саломатин с бойцами, оказались чуть в стороне. Идеальная позиция. Ланге упростил им задачу…
— Отлично! — оценил Ланге, становясь рядом. — Лучше не придумать! Будете стрелять?
Крайнев снял с плеча карабин, загнал патрон в ствол.
— Я так и знал! — засмеялся эсэсовец. — Экзекуция — такая вещь, что последний рохля становится мужчиной. Разговоры разговорами, но когда льется кровь… Посмотрите, на этих ублюдков! Жмутся от центра к краям, надеясь, что пули их не достанут. Глупо! Под обрыв стрелять трудно, но полицейские стоят и на противоположной стороне. Им как раз удобно. Зачем прятаться? Лучше умереть сразу, чем задохнуться под землей. Сортировать раненых от убитых никто не собирается…
Пулеметная очередь прервала Ланге. Расстрельная команда, выстроившись на берегах карьера, ждала команды оберштурмфюрера, но Саломатин упредил. «Максим» бил в упор. Винтовочные пули калибра 7,62 прошивали ближние к пулемету тела и летели дальше. Полицаи на обеих берегах падали, как оловянные солдатики, не успев ничего понять.
Крайнев толкнул стоявшего рядом Ланге на землю, мгновенно, прицелился и выстрелил. Он успел заметить, как рухнул Гюнтер. В следующий миг в левую руку ударило, и Крайнев шлепнулся рядом с эсэсовцем.
— Ползите, оберштурмфюрер! За мной!
Ланге послушно заработал локтями, едва не чертя носом землю. На берегу карьера Крайнев бесцеремонно столкнул его вниз и прыгнул следом.
— Бегом!
Карьер вырыли на месте старой балки. Они бежали вверх по старому руслу; далеко вверху над ними посвистывали пули. В ответ на длинные очереди «максима» застрочил немецкий МГ: Крайнев понял, что всех охранников скосить не удалось.
«Провозятся долго! — подумал с досадой. — Придется обходить…»
Ему захотелось вернуться. Не составит труда подкрасться к пулеметному расчету МГ с тыла и расстрелять. Но тогда прощай алиби! Справятся без него. Надо уходить и тащить с собой эту свинью в черном…
Ланге бежал прытко. Когда выскочили из балки, эсэсовец только слегка запыхался.
— Вперед! — поторопил его Крайнев. — Туда! — он указал на недалекий лес.
— Там бандиты! — возопил Ланге.
— Бандиты там! — Крайнев указал в сторону карьера. — В лесу пусто. Укроемся, а затемно вернемся в Город.
— На дороге машина! — не согласился эсэсовец.
— Не думаю, что она уцелела! — ощерился Крайнев. — Засаду организовали грамотно, что стоит устроить еще одну на дороге? Желаете проверить?!
Ланге покачал головой и зашагал рядом. «Люгер» он не выпускал из рук, время от времени тревожно оглядываясь. Крайнев наоборот закинул карабин за спину и шел ходко, не оборачиваясь. Ланге едва успевал. Они подошли к опушке, когда выстрелы у карьера стихли.
— Господи! — вздохнул Ланге.
«Какому богу ты молишься?» — хотел съязвить Крайнев, но промолчал. Они углубились в лес. Крайнев по-прежнему шагал широко, и запыхавшийся Ланге скоро взмолился. Крайнев нехотя остановился. Присел на поваленную ветром ель, достал из кармана трубку, закурил.
— Вы уверены, что не заблудились? — спросил Ланге, нервно оглядываясь по сторонам.
— Мы отошли от опушки метров на двести, — буркнул Крайнев. — Сейчас пойдем вдоль нее. Что сложного? В «СС» не учили?
— В Германии нет таких диких лесов! — обиделся Ланге. — Разве у нас будет лежать дерево? Его мигом распилят и увезут. А этот кустарник вокруг? Почему нельзя его вырубить? Чистый лес — это красиво и гигиенично. Деревья не болеют, а бандитам негде спрятаться. Варварская страна…
Крайнев только хмыкнул в ответ. Ланге продолжал тревожно крутить головой.
— Здесь никого нет! — успокоил Крайнев. — В лесу невозможно подкрасться незамеченным.
— Почему?
Крайнев наступил на сухую ветку. Сломавшийся сучок треснул, как пистолетный выстрел. Ланге вздрогнул и выругался.
— У захламленного леса есть свои преимущества, — съязвил Крайнев и отложил трубку. Он стащил пальто, затем пиджак. Большое красное пятно расплылось на рубашке от середины плеча до локтя.
— О! — глаза у Ланге стали большими. — У вас есть бинт?
— Я не собирался в бой, — хмуро ответил Крайнев, доставая носовой платок из кармана галифе. — Мне обещали веселую прогулку.
— Давайте я! — предложил Ланге. — Этому нас учили.
Он и в самом деле довольно умело перевязал рану поверх рубашки.
— Обязательно покажите врачу! — посоветовал, затянув узел. — Ранение пустяковое, но может быть заражение.
Крайнев кивнул. Ланге помог ему одеться, сел рядом и закурил.
— Как большевики узнали об экзекуции? — спросил сумрачно. — Операция готовилась в секрете.
Крайнев захохотал. Лицо Ланге приняло обиженный вид.
— Сколько полицейских участвовало в расстреле? — спросил Крайнев, закончив смеяться. — Двадцать? Всем пообещали еврейское барахло? У каждого из двадцати есть жена или невеста, родители или другие родственники. Как не похвастаться будущим богатством?
— Мы велели им хранить тайну!
— Они, разумеется, послушались… Сами видели!
— Ничего я не видел! — сумрачно отозвался Ланге. — Вы толкнули меня в спину! Спасли мне жизнь, но не дали возможность рассмотреть врагов. Сколько их было?
— С десяток.
— Не проговоритесь коменданту! — попросил Ланге. — Если укажу в отчете, что напавших было вдвое меньше, чем полицейских…
Крайнев согласно кивнул. Ланге бросил окурок, и они тронулись в путь. К сумеркам, как и обещал Крайнев, они выбрели к окраине Города. У первого же поста Ланге стал отдавать команды, солдаты забегали, засуетились.
— Скажите, чтоб выпустили меня из города, — попросил Крайнев. — Только возьму коня.
— Собираетесь уезжать? — изумился Ланге.
— У меня дела.
— Там большевики!
— Вот к ним у меня дело, — зловеще пообещал Крайнев. — Думаете, это сойдет им с рук? — он ткнул пальцем в раненое плечо.
— Вы сумасшедший! — развел руками эсэсовец. — Впрочем… Да поможет вам бог!
«Какой?» — хотел спросить Крайнев, но промолчал…

* * *

В Кривичи он прискакал поздно. Дорогой Крайнев мучительно думал, как распределить спасенные семьи по деревням; предполагая, что старосты из-за страха перед немцами, будут сопротивляться. Искал слова для убеждения. Не понадобилось. О предстоящей операции знали многие — бойцы Саломатина, жившие по хатам, не хранили тайны. К дороге, по которой спасенные шли в Кривичи, люди выходили целыми деревнями и молча, без лишних слов, разбирали евреев. Кто-то искал знакомых, кто-то просто выбирал семью с маленькими детьми… В Кривичи довели человек двадцать, да и тех переняли на околице. Саломатин после операции перевел отряд на казарменное положение и разместил в школе. Там же свалили трофеи. Их было много. Перед крыльцом стоял немецкий «Опель», в учительской заседал штаб. Решали, как организовать оборону на случай ответных действий карателей. Крайнева встретили криками и сходу стали хвалиться: в скоротечном бою полегли почти все немцы и полицаи (несколько человек сумели сбежать), а в отряде — двое раненых, да и те легко. Лица у всех были веселыми, и Крайнев, несмотря на усталость, не удержался от ответной улыбки. Совещание продолжилось. Было душно, все беспрерывно курили, болела раненая рука, к тому же Крайнев весь день не ел. Внезапно все поплыло у него перед глазами, и очнулся он от чувствительных шлепков по щекам. Крайнев открыл глаза — перед ним стояла Соня.
— Снимай пальто! — сказала она сердито.
Крайнев подчинился. Когда он стащил и пиджак, в учительской стало тихо. Повязка Ланге сползла, и рукав сорочки ниже локтя был красным от крови.
— Я забираю его! — объявила Соня.
— Нет-нет! — запротестовал было Крайнев, но вмешался Семен.
— Иди, Ефимович! Ты свое дело сделал. Без тебя разберемся!
Поддерживаемый Соней (он пытался идти сам, но врач не позволила) Крайнев добрел к фельдшерскому пункту. Здесь Соня щедро смазала рану йодом, перевязала, и усадила его за стол.
— Что это? — спросил Крайнев, когда Соня поставила перед ним мензурку.
— Спирт! Сам привозил, — пожала плечами Соня.
Крайнев опасливо повертел в пальцах мензурку, но, когда на столе появилась миска, полная горячих щей, больше не раздумывал. Спирт ожег горло, Крайнев торопливо хлебнул воды из заботливо поднесенной кружки, и набросился на еду. Пока он работал ложкой, Соня притащила деревянное корыто, вылила в него пару ведер холодной воды, а затем добавила горячей из чугуна.
— Раздевайся! — велела.
— Я сам! — заторопился Крайнев, видя, что Соня не собирается уходить.
— Я тебе дам сам! — разозлилась она. — Я врач или не врач?!
— Врач… — согласился Крайнев и послушно полез в корыто. Соня намылила ему голову, полила из ковшика и стала мылить тело. Мочалку она не принесла, работала руками. Пальцы у нее были сильные, но ласковые. Соня не столько намыливала, сколько массировала, это было невероятно приятно. После еды и спирта Крайнев чувствовал себя совсем здоровым, и сейчас млел в корыте, как в далеком детстве, когда мать купала его в ванночке. Когда Сонины руки добрались до паха, Крайнев вяло запротестовал и попытался отобрать мыло, но Соня бунт пресекла. Намылила сама. Произошло то, чего Крайнев опасался — он возбудился.
— Идем на поправку! — весело прокомментировала Соня и стала поливать из ковшика.
Пока он вытирался суровым льняным полотенцем, Соня разобрала кровать в углу, велев лезть под одеяло. Крайнев понял, что это ее койка, но спорить не стал: вид у Сони был слишком грозный. Простыни оказались свежие, Крайнев просто наслаждался их нежностью. Соня тем временем утащила корыто, прибрала со стола и исчезла. «Пошла спать!» — решил Крайнев, посетовав, что Соня не загасила лампу. Вставать самому было лень, он успел угреться под одеялом. От мысли, что придется вылезать наружу, становилось зябко. Он лениво боролся с собой, чувствуя, что проигрывает, и лампа останется гореть всю ночь, как в комнате появилась Соня. Она была в белом халате, но босиком. Крайнев внезапно понял, что больше на ней ничего нет. Тут же убедился: Соня сбросила халат на спинку стула, затем склонилась и задула лампу.
— Молчи, а то убью! — грозно прошептала она, залезая под одеяло. Крайнев и не собирался говорить, но она для верности запечатала ему рот поцелуем…
Когда объятия ее ослабли, Крайнев спрыгнул с кровати и нашарил в кармане пиджака спички. Зажег лампу, и стал набивать трубку. Соня смотрела на него, приподнявшись на локте. Крайнев глазами спросил разрешения, и она закивала в ответ. Он стал раскуривать трубку, и краем глаза заметил: Соня, откинув одеяло, испуганно разглядывает простынь. Внезапно она вскочила, собрала простынь в ворох и убежала. Обратно появилась со свежей. Пока она застилала кровать, Крайнев разглядывал ее. Крепкое тело с хорошо развитыми формами, гладкая кожа на бедрах и ягодицах. Узкие плечи, полная грудь чашами… Крайнев внезапно вспомнил: сквозь брюки, обтягивавшие зад делопроизводителя Маши, отчетливо видны бугры целюлита. Он улыбнулся. Соня обернулась, увидела его улыбку и поняла по-своему. Обиженно показала язык.
— Обманула? — укоризненно сказал Крайнев. — Оказывается, не замужем.
— Замужем! — не согласилась Соня. — Муж попался такой. Неделю, как бревно рядом лежал. Сказал, нервы у него…
— Бывает.
— Не у таких! Первый сердцеед в институте! Едва не выгнали за аморалку: жил с девушками, а жениться отказывался. В профком жаловались… С ними, значит, можно, а со мной нервы?
— Зачем замуж шла?
— Красивый, гад! Клялся, что любит, жить без меня не может… Родители уговорили. Он врач, и я врач — хорошая еврейская семья. Пусть все завидуют! А то, что он, сволочь, ко мне даже не прикоснулся… — Соня внезапно всхлипнула. — Мне к гинекологу стыдно было идти. Замужем — и девственница! Стыд-то какой!..
Крайнев бросил трубку на стол, подошел, обнял за плечи. Она уткнулась мокрым лицом ему в живот. Он ласково гладил ее по вздрагивающей спинке.
— Я такая дура! — жаловалась Соня, по-детски всхлипывая. — Сначала родителей слушала, потом этих из райкома. Не надо эвакуироваться, вы же на виду, начнется паника! Вы комсомолка… — передразнила она. — Знали ведь, что немцы делают с евреями, но никому не сказали, — она зарыдала еще громче. — Зато сами сбежали первыми. Сволочи! Я свой комсомольский билет сожгла! В печке!
— Родители где? — спросил Крайнев, чтобы отвлечь.
— Уехали, — вздохнула Соня, — и младших увезли. Онито умные. Глупые старшие дети остались. Давид тоже комсомолец…
Крайнев поднял ее с койки и усадил на колени — лицом к себе. Ласково отер слезы со щек. Бережно поцеловал мокрый глазик, затем второй. Она благодарно чмокнула его в ответ.
— Ты не глупая, ты честная. И очень красивая.
— Ты мне тоже сразу понравился! — зашептала она, прижимаясь к нему. — Как только увидела. Подумала: будет мой! С мужем разведусь… А ты привез сюда и бросил! Ни разу не проведал — только по делу.
— Некогда было.
— Ага! Не ври…
— Думал: она замужем…
— Других это не останавливает!
— Это кого? — ревниво спросил Крайнев.
— Не скажу! — показала язык Соня. — Ты их убьешь!
— Убью! — согласился Крайнев.
— Вот и не надо. Теперь отстанут. Видели, как ты со мной шел.
— Пожаловалась бы Давиду…
— Смотрите на него! — всплеснула Соня руками. — Он один ничего не знает. У меня нет больше брата.
— Как? — изумился Крайнев.
— Просто. Ты привез нас в Кривичи, и мы в первый же вечер пошли к Кагановичам. Единственная еврейская семья в деревне, Мойша работал ветеринаром в колхозе. Он однофамилец Лазаря Кагановича, но всем намекает, что родственник…
— Ну и что? — не понимал Крайнев.
— А то, что у Кагановича есть дочка, Розочка. Ей всего шестнадцать, но она давно поняла: после войны замуж выходить будет не за кого. Раз — и Давид, как порядочный еврейский юноша, обязан жениться. Он и женился! — щеки Сони раскраснелись. — Я осталась одна. Лечу колхозников, они кланяются, а за спиной могут и плюнуть: «Жидовка!..» — Соня снова заплакала.
Крайнев не стал ее успокаивать. Ощутив вернувшуюся силу, он овладел ею сидя. В этот раз не спешил, ласкал долго, умело и добился желаемого: она заметалась у него на коленях, застонала от страсти и упала на грудь. Он нашел ее губы, заставил открыть рот и ласкал ее язык своим, пока тело ее сотрясали судороги. Она снова заплакала — в этот раз от радости, и, плача, благодарно целовала его в губы, подбородок, плечи…
— Было больно? — спросил он, когда они лежали рядом.
— Немножко! — призналась она. — Зато потом так приятно! — она зашарила под одеялом.
— Рана болит! — пожаловал он, убирая ее руку.
— Не ври! — надулась она. — Легкая царапина. Пуля задела сосуд, поэтому крови много. Скоро заживет. Неделю буду тебя лечить.
— Счас! — возмутился Крайнев, пытаясь встать.
— Буду! — грозно сказала Соня, прижимая его к койке. — Пусть только попробуют забрать! Лично застрелю! Здесь я хозяйка!
Он засмеялся и привлек ее к себе.
— У тебя такое сильное, крепкое тело, — сказала она, прижимаясь к нему изо всех сил. — Наверное, спортсмен?
Он ничего не ответил, только снял ее с себя и уложил рядом — трудно было дышать. Она не сопротивлялась.
— Будешь еще меня любить? — спросила, пристраивая голову на его плече.
— Обязательно! — пообещал он. — Только надо поспать.
— Хорошо! — согласилась она. — Ты научишь меня всему, что умеешь?
— Даже больше!
Она чмокнула его в плечо и зевнула. Через минуту она крепко спала. Но когда Крайнев попытался встать, Соня вцепилась в его руку так, что мысли о трубке пришлось оставить. Осторожно сняв голову Сони с левого плеча (рана побаливала), Крайнев повернул ее спиной к себе и обнял правой рукой. Она тут же вцепилась в нее и не отпустила до самого утра…

11

Соня поднялась ни свет не заря.
— Куда ты? — удивился Крайнев.
— Больные ждут! — вздохнула Соня. — Приходят еще затемно — что летом, что осенью…
Крайнев выглянул в окно. Во дворе и в самом деле толпился люд: женщины, дети… Мужчин почти не было.
— Они так до самого вечера?
— К обеду никого не останется! — сказала Соня, закалывая волосы перед обломком зеркала. — Разве что срочного подвезут…
Закончив туалет, она подошла и чмокнула его в щеку.
— Лежи здесь! — погрозила пальцем. — Увижу в окно, что уходишь, — застрелю!
Крайнев показал ей язык. Соня засмеялась.
— В печке щи и картошка, в шкафчике — хлеб. Не голодай!
— А ты?
— С утра не хочется! — беззаботно сказала Соня. — Поработаю немножко, перекушу…
Оставшись в одиночестве, Крайнев некоторое время лежал, но потом решил вставать. Он натянул галифе, обулся и, накинув пальто, вышел на крыльцо. И сразу встретил заинтересованный взгляд десятков глаз.
«Как из маминой, из спальни, кривоногий и хромой, выбегает… — сердито думал он, пересекая двор. — Кто додумался сортир в дальнем углу пристроить? За домом есть место! Теперь все, зарисовался. Станут перетирать по деревням…»
Возвращаться пришлось через тот же строй больных. В коридоре Крайнев сердито ополоснулся под жестяным рукомойником, утерся и стал обследовать шкафчик. Он был забит едой. Хлеб, яйца в глиняной миске, шматы сала и ветчины — все валялось в беспорядке… «Приносят больные! — догадался Крайнев. — А жаловалась…»
Первым делом он навел порядок в шкафчике. На нижней полке нашлась сковородка, в коридоре Крайнев заметил керогаз. Тратить драгоценный керосин на приготовление пищи было расточительством, но печка давно прогорела, а топить ее заново — дело долгое. Крайнев с чистой совестью сварганил себе роскошную яичницу с ветчиной и даже вскипятил чайник. Чай был чрезвычайной редкостью (селяне пили взвары, компоты, морсы), но у него имелся запас. Первое время он сильно страдал без кофе, но потом привык. Кофе жестко ассоциировался с немцами.
После завтрака он почистил зубы у того же рукомойника. От этой роскоши он не смог отказаться, как и от чая. В Городе ему за большие деньги удалось достать несколько деревянных щеток из свиной щетины и несколько коробок зубного порошка. Оделил ими Семена с Настей и Соню с Давидом, остальные его знакомые зубы не чистили. В лучшем случае полоскали рот после еды.
Едва Крайнев покончил с туалетом, как явился Саломатин. Хмуро поздоровавшись, он вяло поинтересовался здоровьем интенданта, затем сел и сердито забарабанил пальцами по столу. Крайнев мгновенно понял, что здоровье интенданта мало волнует комбата, а если волнует вообще, поэтому ответил односложно. Саломатин разговор не продолжил. Так они и сидели: Саломатин у стола, набычившись, Крайнев — на койке, весело поглядывая на гостя. Первым не выдержал Саломатин.
— Не везет мне с бабами! — сказал сердито.
— Не тебе одному! — не согласился Крайнев.
— Мне — в особенности! — возразил комбат. — Была жена — бросила, нашел хорошую женщину — отбили.
— Зачем позволил? — укорил Крайнев. — Надо было — в морду!
— Это запросто! — Саломатин встал. — Это мы душевно…
— Поломаем мебель, — упредил Крайнев. — Соня станет ругаться.
— Пошли во двор!
— Там человек тридцать. Захватывающее зрелище: два начальника на виду у людей бьются из-за бабы. Весь район будет говорить! Славный пример для бойцов… Ты ведь запрещаешь им жениться?
Саломатин растерянно засопел.
— Что делать? — спросил он тоскливо.
— Выпить! — предложил Крайнев.
— Давай! — согласился Саломатин и вытащил из кармана бутылку.
Крайнев достал из шкафчика стаканы, порезал на доске ветчину.
— Хорошо кормят! — заметил Саломатин.
— Сонины запасы…
— Раньше Давид подчищал, — сообщил комбат, — но она с ним поругалась. Другой жук завелся…
Крайнев никак не отреагировал на «жука», и Саломатин разлил самогон по стаканам. Крайнев вздохнул, когда жидкость заплескалась у краев, но спорить не стал. Он пил, поглядывая на комбата. Тот не остановился, пока не осушил стакан, пришлось следовать примеру. Они закусили и, не сговариваясь, полезли за табаком. Курили тоже молча.
— Что ей сказал? — спросил Саломатин, докурив.
— То есть?
— Какие слова нашел, что уступила?
«Она не уступала! — хотел крикнуть Крайнев. — Она сама…» Но тут же понял: обидит еще больше. Поэтому только пожал плечами.
— Нет, ты скажи! — не отставал Саломатин. — Чтоб я знал…
— Сказал, что красивая.
— Это и я говорил!
— Ну… — на Крайнева сошло пьяное вдохновение. — Сказал: как увижу ее — сердце в груди останавливается. И только от нее зависит, пойдет сердце дальше, или остановится навсегда.
— Ух, ты! — восхитился комбат.
— Сказал, что не брошу ее никогда. Если руки-ноги оторвет, языком буду цепляться за землю, но ползти к ней…
— Интендант! — сокрушенно сказал Саломатин. — Куда тут строевику! Задурил бабе голову… — он встал. — Не вздумай обижать Соню!
— Ее обидишь… — возразил Крайнев.
— Так только кажется! — не согласился комбат. — Она на словах ершистая, а чуть что — плачет…
— Не допущу! — пообещал Крайнев.
— Смотри!
У порога Саломатин обернулся:
— Спиши мне слова! Особенно про язык…
Едва Саломатин ушел, как вбежала Соня.
— Зачем он приходил? — закричала с порога.
— Морду бить.
— Бил?! — Соня подлетела к нему.
— Передумал. Заливал горе водкой. И меня подключил.
— То-то смотрю! — Соня только сейчас заметила следы пиршества на столе.
— У тебя много поклонников? — деловито спросил Крайнев. — Еще кто-нибудь явится? Я столько не выпью!
— Было много, но Саломатин отвадил! — засмеялась Соня. — Как это вы не подрались? Он всех грозился убить!
— Мы заключили соглашение. Он сохраняет мне жизнь, а я сочиняю слова, способные растопить сердце гордой женщины.
— Ну? — заинтересовалась Соня, присаживаясь рядом.
Крайнев, глядя ей в глаза, медленно повторил.
— Врешь все! — надула губки Соня.
— А если нет?
— Врешь! — не согласилась она. — Но слушать приятно. Вчера надо было сказать!
— Сама запретила. Грозилась убить.
— Не похоже, что ты испугался. Вон и Саломатина выгнал.
Он показал ей язык. Соня засмеялась и прижалась щекой к его щеке.
— Колючий! — она вскочила. — Мог бы побриться!
Он попытался ее удержать.
— Больные ждут! К обеду приду. Приведи себя в порядок и жди! — велела она у порога. — Поспи! Ночью не придется! — озорно добавила она и убежала.
Крайнев проводил ее взглядом. На ногах Сони были галоши — на пару размеров больше, чем следовало. Крайнев покачал головой. Под вешалкой стояли ее ботиночки. Крайнев взял правый — ботинок «просил каши». Второй выглядел не лучше. «Много ходит, — догадался Крайнев. — К больным зовут издалека и не всегда присылают подводу. Ботинки нужны крепкие и теплые — скоро зима». Внезапно он вспомнил, что в квартире до сих пор спит пьяный Пищалов, а у него в столице дела…

* * *

Первом делом он заглянул в спальню: Пищалов мирно посапывал под одеялом. Крайнев закрыл дверь и прошелся по квартире. Она выглядела чужой. Он отсутствовал долго и успел отвыкнуть. Ему вдруг страстно захотелось обратно, но Крайнев преодолел это позыв. Прошел на кухню, где первым делом собрал и выбросил мусор. Рутинная работа привела его в равновесие. Часы показывали полночь, но спать совершенно не хотелось. Он пошел в зал и включил компьютер. Через час он знал, что хотел, необходимые телефоны были распечатаны, оставалось ждать утра. И тут его внезапно сморил сон…
Проснулся он в семь совершенно отдохнувшим. Не спеша, принял душ, побрился. Едва он вышел из ванны, как из спальни показалась помятая физиономия Пищалова.
— В душ! — жестко приказал Крайнев и отправился готовить завтрак.
Похмелье никак не сказалось на аппетите Пищалова; ел он много и с удовольствием — Крайнев едва успел подкладывать.
— Вкусно! — похвалил друг, насытившись. — Где научился такую яичницу делать? Ветчина во рту тает!
— В ней сплошной холестерин и канцерогены, — честно признался Крайнев.
— А насра… — начал было Пищалов и поймал строгий взгляд друга. Замолчал. Крайнев не выдержал и рассмеялся.
— Ты какой-то не такой сегодня! — удивленно сказал Пищалов. — Похудел, лицо обветренное… Бегал что ли?
— Лазал к девушке на балкон.
— Серьезно?
Крайнев снова засмеялся.
— Нет, — не отстал друг. — Вправду влюбился?
Крайнев кивнул.
— Вчера не говорил!
— Пытался. Не смог вклиниться в твою речь.
Пищалов хотел обидеться, но любопытство взяло верх.
— Кто она?
— Врач.
— Молодая?
— Двадцать четыре года.
— Только закончила, — со знающим видом сказал Пищалов. — Где ты ее нашел?
— В деревне.
— Ты бываешь в деревне?
— Иногда.
— Далеко от столицы?
— Далековато.
— Ясно! — вздохнул Пищалов. — Инна номер два. Поймала столичного гуся.
— Не гони! — обиделся Крайнев.
— А то нет? Раз в деревне — значит, бедная. Иначе в городе зацепилась бы. Училась на медные деньги, жила в общежитии… Там и научили. В общагах они такую школу проходят — клейма ставить негде!
— Не смей! — возмутился Крайнев. — Я у нее первый…
— Ага! — хмыкнул Пищалов. — Рассказывай! Это называется гименопластика — восстановление девственности. В каждой больничке по десятку баб в день шьют. Простейшая операция…
— Сам практикуешь? — съязвил Крайнев.
— Инка делала, — грустно сказал Пищалов. — Призналась, как ругаться стали. Чтоб уколоть больнее. Дескать, и девичество мое не тебе, козлу, досталось… Господи! — пригорюнился Пищалов. — За что это мне?…
Крайнев обнял его за плечи.
— Прости! — тихо сказал Пищалов.
— За что?
— За девушку твою. Гнал я. Ты плохую не выберешь. Это я дурак.
— Ты не дурак. Ты порядочный.
— Значит, дурак порядочный, — подытожил Пищалов. — Планы есть на сегодня?
— Дела.
— Какие дела в субботу? Ну да! — Пищалов хлопнул себя по лбу. — Деревня…
— Подвезу? — предложил Крайнев.
— Куда мне спешить? — отмахнулся Пищалов. — Гони, Витя! Небось, глаза проглядела…
Бланки аусвайсов подрядились сделать за неделю, как Крайнев не просил ускорить.
— Нельзя! — сказал директор типографии, немолодой, седобородый мужчина со строгим лицом. — Вещь редкая. Все подбирать надо: бумагу, коленкор на обложку, скрепку… И тираж… Зачем столько?
— Большая массовка. Кино снимаем.
— Для кино? — удивился директор. — С полной аутентичностью? Кто ж ее разглядит?
— Режиссер требует.
— Понял! — заулыбался директор. — Читал о нем: все должно быть по правде… Повезло вам! Сделаю за полцены! Друзьям буду хвастаться…
Крайнев не стал его разубеждать и поехал по магазинам. Одежду подходящего размера он нашел быстро, обувь тоже. Едва он объяснил, что нужно, продавец отвела его в подростковую секцию. Здесь Крайнев без труда нашел высокие ботинки на прочной подошве со шнуровкой.
— Мода возвращается, — улыбнулась продавец, когда он попросил упаковать выбранную пару. — В молодости моей такие носили. Дочке покупаете?
— Рано мне такую дочку! — засмеялся Крайнев.
— Девушкам дарят туфельки! — укорила продавец.
— Давайте и туфельки! — согласился Крайнев. — Лодочки, прочная подошва и широкий каблук. По земле ходить…
Сложнее пришлось в секции нижнего белья. Он быстро выбрал необходимое, но у бюстгальтеров застрял. Молодая продавец, когда он объяснил проблему, засмеялась и позвала подруг из соседних отделов.
— У кого похожая? — спросила весело.
— Вот! — указал Крайнев. — Размер одежды такой, но сама грудь больше.
— Семьдесят пять «Д», — подвела итог продавец и добавила уважительно: — Повезло вам…
К себе Крайнев вернулся во второй половине дня, наскоро перекусил и сел перебирать подарки. Вначале он старательно удалил, срезал, выпорол все ярлычки и этикетки. Затем долго разглядывал сами вещи. Они ему нравились. Он гладил кожу, щупал материал и вдруг понял: если не вручит это немедленно, то просто умрет. Задохнется. В этот раз он не стал противиться. Быстро переоделся и, сообразив на ходу, снял со стены большое зеркало в старинной резной раме…

* * *

Соня пришла, когда он стал терять терпение. Плюхнулась на стул и положила голову на вытянутые руки.
— Устала, как собака! — сказала жалобно.
— Да еще голодная! — укорил Крайнев. — День не емши…
Соня глянула на него изумленно. Крайнев молча поставил перед ней миску горячей щей (он протопил печку), положил ложку и кусок хлеба. Пока она ела, он сидел напротив и смотрел взором строгого родителя. Когда миска опустела, он убрал ее, поставив взамен сковородку со скворчащей яичницей.
— Я столько не съем! — взмолилась Соня.
— Надо бы! — сурово сказал Крайнев. — Ладно, помогу…
Потом он напоил ее чаем и, войдя в роль, даже промокнул губки чистым полотенцем.
— Может, и спать меня уложишь?! — прыснула Соня. — Как деточку?
— Обязательно! — согласился Крайнев. — Только деточку надо раздеть.
— Ты что? — испугалась Соня. — Вдруг кто войдет?!
— Дверь на запоре, — успокоил Крайнев.
— Все равно… — застеснялась Соня.
— Вчера у нас получалось!
— Ночью. Сейчас день…
— Кто здесь врач? — Крайнев упер руки в бока. — Кто вчера совал меня в лохань и трогал за всякие места?
Соня вздохнула и стала медленно раздеваться. Время от времени она жалобно поглядывала на Крайнева, ожидая, что он передумает, но он не сжалился. Сбросив с себя все, она попыталась нырнуть под одеяло, но Крайнев перехватил.
— Деточку надо переодеть, — сказал строго. — Закрываем глазки и не подглядываем!
Он усадил ее на койку и начал с чулок. Соня догадалась, что происходит, и сидела смирно, кусая губы, чтоб не рассмеяться. Крайнев застегнул на ее талии пояс, прикрепил к нему резинки чулок, затем, бережно приподняв, надел панталончики. Соня не утерпела, приоткрыла левый глазик, и, заметив кружева, тихо ойкнула. Крайнев погрозил кулаком. Бюстгальтер оказался в самый раз. Прикрыв это великолепие короткой рубашкой, в годы его юности называвшейся «комбинашкой», Крайнев отступил и критически оглядел творение своих рук.
— Можно смотреть? — робко спросила Соня.
— Рано! — осадил ее Крайнев.
Все так же не торопясь, он надел ей клетчатую юбку с поясом на широкой резинке, застегнул блузку. С ботинками пришлось повозиться — длинная шнуровка с непривычки давалась плохо. Соня в нетерпении заерзала, он успокоил ее, погладив по ножке. Остался завершающий этап. Достав из сумки карандашик помады, он подкрасил ей губы.
— Опля! Готово!
Соня вскочила и торопливо стала себя осматривать, трогая то, блузку, то юбку, то ботиночки.
— Зеркало бы!
— Эйн, цвей, дрей! — гнусным голосом волшебника из сказки произнес Крайнев и вытащил из-за шкафа зеркало. Соня уставилась в свое отражение и долго не могла оторваться, поворачиваясь то одним, то другим боком. На лице ее отражался такой сонм чувств, что Крайнев испытал неизъяснимую радость.
— Это все мне? — тревожно спросила Соня.
— У меня другой размер, — успокоил Крайнев.
— Откуда это?
— Купил.
— Давно?
— Недавно.
— Значит, любишь! — сделала вывод Соня. — И таился… Дать бы тебе! — она прошлась взад-вперед по комнате и присела на койку. — Ботинки великоваты.
— Снимай!
— Что ты! — испугалась Соня. — Это ерунда! Они такие красивые!
Не смотря на все возражения, Крайнев стащил ботинки. Глаза у Сони налились влагой и, когда та готова была излиться, Крайнев движением фокусника достал из мешка туфельки. В два счета они оказались на маленьких ступнях, и влага на Сониных глазках мгновенно высохла. Она вскочила и затопала по комнате.
— Не жмут?
— Нисколечки! Как ты угадал размер?
— Сердце подсказало, — Крайнев поднял с пола ботинки.
— Не смей! — Соня вырвала их и прижала к груди.
— Хотел поставить под вешалку, — засмеялся Крайнев. — Специально взял чуть больше — под шерстяной носок. Осень на дворе.
— Буду их по грязи носить?! — возмутилась Соня. — Старые починю!
— Господи! — Крайнев сел и взялся за голову.
Соня смотрела на него испуганно.
— Я тебе десять таких куплю! Завтра же! Ботинки она жалеет…
Взгляд Сони выражал удивление, и Крайнев развел руками:
— Хоть бы поцеловала…
Она с визгом бросилась ему на шею. Ботинки Соня не выпустила, они больно стукнули Крайнева по спине. Украсив его лицо следами помады, Соня спрятала ботинки в шкаф для одежды и закрыла дверцу на ключ. Крайнев только вздохнул.
— Подержи зеркало! — попросила Соня.
…Сначала она сняла блузку, затем юбку. Оставшись в нижнем белье, она долго рассматривала свое изображение, затем робко взялась за панталончики. Крайнев поощрил ее взглядом.
— Резинка хорошо держит, — заключила Соня, сняв панталоны и обследовав чулки. — Пояс не нужен.
— С поясом лучше! — возразил Крайнев и взглядом дал понять для чего.
Соня покраснела и кивнула. Но панталончики все же надела.
— Это немецкое? — спросила, щупая ткань. — Никогда не видела подобную красоту! — не ожидая ответа, она села койку и принялась рассматривать юбку с блузкой. — Появлюсь в этом, камнями забросают.
— Почему?
— Во-первых, красивая; во-вторых, еврейка; в-третьих, лучше всех одета. А самое главное — увела завидного жениха.
Крайнев хмыкнул.
— Да-да! — подтвердила Соня. — Меня больные каждый день спрашивают: к кому он ходит? Особенно интересуются мамаши с дочками на выданье.
— Почему у тебя?
— Считают нас родственниками. Ты нас сюда привез, устроил, наказал не обижать. А сейчас… Я не должна быть с тобой! Не свободна, муж в Красной Армии… Получается — сука… — Соня всхлипнула.
Крайнев хотел утешить, но в этот момент в дверь постучали.
— Говорила же! — вскочила Соня.
Крайнев отодвинул занавеску, глянул и побежал открывать. На крыльце стояла Настя.
— Сказали: ранили тебя! — радостно защебетала она. — Пришла проведать.
— Ерунда! — махнул рукой Крайнев. — Царапина…
— Поедешь домой? — улыбнулась Настя.
Крайнев покачал головой. Настя посмотрела на него снизу вверх, в глазах ее плеснулось изумление. Крайнев догадался, выхватил из кармана носовой платок и, чувствуя себя полным идиотом, стал торопливо стирать с лица следы помады. Внезапно взгляд Насти переместился за его плечо и застыл. Крайнев оглянулся. Позади стояла Соня. Как была: в одном белье, уперев руки в бока.
— Я пойду… — дрогнувшим голосом сказала Настя и сбежала с крыльца.
Крайнев догнал ее только за оградой. Жестко взял за плечи, развернул. По щекам Насти бежали крупные слезы. Он мягко отер их тыльной стороной ладони.
— Она не имела права! — зарыдала Настя. — Я первая тебя увидела!
— Настенька… — ласково сказал Крайнев.
— Первая! Первая! — топнула ногой Настя. — А она… Губы накрасила… У нее муж на фронте!
— Не все так просто, — вздохнул Крайнев.
— Утоплюсь! — решительно сказала Настя.
— Вода холодная.
— Что?
— Топиться неприятно, — пояснил он. — Потом лежать на дне… По лицу будут жабы ползать: скользкие, противные… Вот так! — он пробежался пальцами по ее лицу.
Она сердито оттолкнула его руку. Крайнев обнял ее за плечи. Она попыталась вырваться, но затихла.
— У меня есть близкий друг, Семен Нестерович, — тихо сказал Крайнев. — Он очень любит единственную дочку. Жаль Семена.
— А меня?
— Нисколечки! Не люблю утопленников!
— Ладно! — шмыгнула носом Настя. — Не буду!
— Правильно! — одобрил Крайнев. — Скажи Семену, чтоб привел коня. Завтра еду в Город.
— Вещи твои собрать? — дрогнувшим голосом спросила Настя.
— Пока не нужно.
Настя радостно кивнула и побежала по улице. Крайнев проводил ее взглядом и вернулся в дом. Соня сидела на койке, одетая в старое платье. Все его подарки валялись в углу. Сверху стояли ботиночки. «Все видела!» — понял Крайнев. Вздохнув, он достал из кармана кисет.
— Это она вышивала?
Крайнев не успел ответить. Соня вырвала кисет из его рук и разорвала надвое. Табак коричневым облачком рассыпался по полу.
— Вот! Вот! — Соня бросила кисет на пол и зло топтала ногами.
Крайнев пожал плечами и пошел к вешалке.
— Не пущу! — Соня преградила ему дорогу.
Крайнев попытался ее отодвинуть. У него почти получилось, но Соня внезапно упала на колени и намертво вцепилась в его ноги. Он попытался двинуться — не смог.
— Соня! — тихо сказал Крайнев. — Я хочу курить. В кармане пальто пачка табаку.
— Иди к койке! Я сама…
Она расцепила руки, и Крайнев послушался. Она принесла табак и стояла над ним, пока он набивал трубку. Как только он стал раскуривать, она присела и ловко стащила с него сапоги.
— Соня?
— Тебе надо отдохнуть! — бормотала она, расстегивая пояс его галифе. — Ты раненый! Полежи!..
— Я с трубкой!
— Курить можно в постели, — не согласилась она.
Крайнев послушно дал себя раздеть. Соня торопливо сложила одежду и заперла в шкафу. Затем затолкала его под одеяло. Сама, преграждая ему путь, легла с краю.
— Вдруг мне по нужде? — поинтересовался Крайнев.
— У меня ведро есть!
Он засмеялся. Она привстала, недоуменно глядя на него, а он хохотал, не в силах остановиться. Соня как-то криво улыбнулась и заплакала. Крупные, как градинки, слезы выкатывались из ее глаз и падали ему на грудь. Крайнев отложил трубку.
— Ну вот! Саломатин запретил тебя обижать…
— Ты не обижаешь, — виновато улыбнулась она. — Не знаю, что со мной… Подумала: «Уйдет!»
— Это почему же? — обиделся он. — Мне сегодня кое-что обещали…
— Сейчас! — она стащила платье. — Пояс надеть?
— Ну, его! — сказал Крайнев, затаскивая ее под одеяло. — Что мы — немцы?…

12

Назавтра Семен привел коня, но Крайнев в Город не поехал — Соня не пустила. Едва он намекнул об отлучке, глаза Сони набухли, и Крайнев вынужден был поклясться: за ограду фельдшерского пункта — ни ногой. Семен его решение одобрил.
— Опасно тебе, — сказал, раскуривая самокрутку. — Пусть все уляжется. Сам съезжу. Запрягу коня в телегу…
Крайнев покачал головой.
— Ты у нас большой человек, — усмехнулся Семен, — а я простой селянин. Документы исправные, скажу: на торг! Завезу Гавриловне гостинца, заодно разузнаю, что слышно.
— Привези досок, раз так! — попросил Крайнев. — В Заречье открыли лесопилку.
— Много?
— Скворечник такой сколотить! — Крайнев указал на сортир.
— Надолго обстраиваешься, — сделал вывод Семен. — Вдруг Сонин муж вернется?
— Его часть попала в окружение, — хмуро ответил Крайнев. — Это плен. Он еврей…
Семен вздохнул и бросил самокрутку.
— Вещи твои привезти? — спросил деловито. — Хотел, да Настя не отдала. Сказала: ты не велел.
— Утопиться грозилась! — пожаловался Крайнев.
— В мать! — улыбнулся Семен. — Ту родители бить пробовали, чтоб за меня не шла, так она взяла веревку: «Удавлюсь!..» Не станет Настя топиться, Ефимович, не бойся! Она девушка серьезная, и выводы сделала. Врачом хочет стать. Как думаешь, Соня возьмет в науку?
К удивлению Крайнева Соня согласилась. То ли не видела в Насте соперницу, то ли решила: пусть будет на виду. Вчерашнее объяснение убедило Соню в серьезности намерений интенданта Брагина. Она перестала стесняться. Каждую свободную минуту бежала к любимому, обнимала жарко. Будь Сонина воля, Крайнев вообще бы не вылез из койки, но тут он решительно воспротивился.
Семен, как и обещал, привез из Города новости и доски. Новости оказались хорошими: Крайнева никто не подозревал. В Городе после похорон убитых немцев и полицаев, только и разговоров было о большевиках, заполонивших окрестные леса. Немцы строили огневые точки и на въезде в Город рьяно обыскивали приезжающих крестьян. Некоторых сразу забирали в СД. Семену помог новенький аусвайс, выхлопотанный Крайневым, и щедрая взятка постовым. Кроме досок Семен привез несколько еловых жердей, гвозди, инструмент. На заднем дворе Крайнев выкопал яму, сбил каркас и обшил его досками. Он заканчивал, когда пришел Саломатин.
— Ишь, как! — съязвил, оценив творение.
— Лучше б помог! — окрысился Крайнев.
Саломатин умолк и послушно натягивал сукно, пока Крайнев изнутри прижимал его планками.
— Что не поддувало! — пояснил он, собирая инструмент.
— Зачем это буржуйство? — спросил комбат, трогая вытесанный Крайневым стульчак и сиденье, обтянутое войлоком.
— Мы с тобой можем делать это морозе, — сказал Крайнев. — Женщин надо беречь. Им рожать…
— Теперь понимаю, почему она выбрала тебя, — вздохнул комбат и дал совет: — Повесь замок. Станут ходить, как на экскурсию, загадят, сукно обдерут…
— Сам бы не догадался! — буркнул Крайнев и повел гостя в дом — ставить магарыч.
Нечаянно выпавшие дни отдыха Крайнев потратил с максимальной пользой. Первым делом собрал старост деревень, где осели еврейские семьи. Крайнев хотел знать, как их встретили беженцев, нужна ли помощь. Все-таки лишние рты… Крайнев сходу предложил выдать из своих закромов по два мешка зерна на каждую пришлую душу. К его удивлению, люди обиделись.
— Нешто сами не прокормим?! — сказал Федот, бывший колхозный бригадир из Заболотья. — Урожай хороший, хлеба хватит. Это ж наши люди… Сколько горя хватили! Работы им в Городе не давали, денег не было, кормились с огорода или добро продавали. Потом и вовсе стрелять повели… Не надо помощи!
— Тогда по корове для семей с маленькими детьми! — предложил Крайнев.
Это предложение понравилось. Собрание после горячего обсуждения решило: семьям, взявшим животных, помочь сеном и другими кормами. Если корова окажется стельной, теленок переходит в собственность семьи, а вот сама корова будет во временном пользовании. Теленка еще надо выходить, а корову дают дойную, к тому же казенную. Крайнев не спорил. Он давно понял, что слабо разбирается в непростых деревенских взаимоотношениях. Такой дорогой по деревенским представлениям подарок, как корова, мог вызвать неприязнь к евреям. Животное во временном пользовании — другое дело. Раз чужая, завидовать нечему! Крестьянская психология…
— Узнайте, у кого из детей плохо с одеждой и обувью! — попросил Крайнев напоследок. — Зима на носу!
Мужики разом притихли, и Крайнев торопливо добавил:
— Речь о всех детях! У кого отцы на фронте, кормильца нет, кто бедствует… Составьте списки с подробным обоснованием. Рассмотрим, постараемся помочь.
— Доброе дело! — согласился Федот. Другие старосты согласно закивали. Когда собрание разошлось, Крайнев долго сидел, задумавшись. Соня отчасти права. Евреев приняли по-братски, но если целенаправленно помогать только им, скажут: «Уполномоченный с еврейкой живет! Она им крутит!» Ничего не докажешь, и, главное, кто-нибудь из завистников возьмет да и сбегает в Город к Ланге…
После старост Крайнев занялся обороной. Саломатин снова поселил бойцов в школе. Проживание в семьях разлагающе действовало на красноармейцев, следовало держать их в кулаке. Старший лейтенант упорно называл свою часть батальоном, хотя бойцов в ней было едва на роту, и не хотел слышать иного, впрочем, Крайнев не возражал. На работы батальон более не ходил, зато ежедневно занимался строевой и боевой подготовкой, не жалея разваливающихся ботинок на первой и патронов — на второй. Саломатин даже провел частичную мобилизацию подросших деревенских парней, под его присмотром сержанты учили новобранцев стрелять, окапываться, воевать в обороне и наступлении применительно к окружающей местности. Среди новобранцев оказалось пятеро еврейских юношей из Города, в том числе и Давид. Они пришли сами и настойчиво просили их взять. Саломатин согласился и не пожалел. Евреи учились воевать жадно, повиновались командирам с полуслова, не брезговали самой грязной работой, их пример благотворно действовал на деревенскую вольницу. Молодых бойцов обучали для резерва. Содержать большую воинскую часть было накладно, к тому же не хватало оружия. Немцы скупо выдавали винтовки полицейским, не помогли даже связи Крайнева. Увеличивать число полицейских он тоже не хотел: немцы могли в любой момент вытребовать их для очередного расстрела, что тогда? Пока Крайнев отговаривался малочисленностью своего войска, едва достаточного для обороны от зловредных большевиков. Заведешь большой отряд, потребуют ловить партизан по лесам; не поймаешь — сделают выводы. Лучше оставить как есть.
Нежданный визит городского начальства в Кричиви не остался без последствий. Саломатин с Крайневым разработали систему оповещения об опасности: в каждой деревне имелся наготове человек с верховой лошадью, который знал, куда и к кому скакать в случае тревоги. Батальон Саломатина мог быстро вступить в бой или же укрыться от превосходящих сил противника. До наступления холодов закончили строительство лесной базы. Соорудили огромные землянки-блидажи с обшитыми лесом стенами, в каждой имелись нары, столы, печь. Всего в лагере могло разместиться до двухсот человек. Боеприпасы из Рулинки разнесли по укромным местам, даже шрапнель. Саломатин хотел половину снарядов взорвать, считая, что их не расстрелять и за пять лет, но Семен отстоял. Как-то сама собой сложилась иерархия. Главой военной и административной власти стал Саломатин, Семен — его заместителем. Крайнев должности не имел, кроме той, что наделили его немцы, он старательно уклонялся от всяческих постов, отговариваясь особым заданием. Но на любом совещании последнее слово было за ним. Крайнев недоумевал, но ситуацией пользовался: мужики в деревнях не шибко хотели ссориться с немцами, надеясь пересидеть лихолетье за печкой. На Семена и даже Саломатина могли шикнуть, распоряжения Крайнева выполняли неукоснительно. Он как-то спросил Семена о причине.
— Что тут непонятного? — пожал плечами Семен. — Прежняя власть забирала и командовала, толкла мужика в шею и плечи. При тебе жить стали! Старост выбираем, все решаем на сходах, закрома у всех полные — на свадьбах деревни днями гуляют!
— Без меня не гуляли бы? — усмехнулся Крайнев.
— Боялись бы… — серьезно ответил Семен.
Как бы то ни было, инфраструктура сформировалась и работала. Крайнев все чаще думал: здесь он более не нужен. Можно возвращаться в Москву. Если б не Соня…
Умело пущенный слух о гибели мужа помог: Соню молчаливо признали вдовой. Крайнев понятия не имел, в самом ли деле военврач Гольдберг в плену, но и не врал. Заканчивался трагичный сорок первый год, число пленных красноармейцев и командиров исчислялось миллионами, а часть Гольдберга к началу войны стояла под Минском… Шансы выжить у него было никакие. Как вдова, Соня имела право на личную жизнь. В мирное время требовалось некоторое время носить траур, но теперь было не до условностей. Солдатки в деревнях, обосновано полагая, что мужей не дождутся, крутили любовь с бойцами Саломатина, в споре за мужиков нередко доходя до рукоприкладства. Саломатину постоянно приходилось выслушивать жалобы, ему это быстро надоело. Комбат ввел суровый казарменный режим и отпускал бойца в увольнение, когда за ним приходили. Если являлись две женщины, увольнение отменялось. Как и в случае жалобы. Донжуаны в роте перевелись, зато посыпались просьбы жениться. Поначалу Саломатин категорически запрещал, но когда число потенциальных женихов в батальоне превысило количество стойких холостяков, скрепя сердце, согласился. Формальных оснований для запрета не было: советская власть красноармейцам женитьбу разрешала.
Саломатина с Крайневым звали на каждую свадьбу. По обоюдному согласию они не ходили. Свадьбы гремели ежедневно: убранный урожай лежал в закромах, полевые работы кончились, в деревнях спешили отгулять до рождественского поста. Батюшки, исчезнувшие при советской власти, появились как из-под земли, и венчали молодых. Ситуация сама подсказывала, как отучить Соню от надуманных страхов. Где можно мягко влиться в общество, как не свадьбе? Крайнев стал принимать приглашения. По деревенскому обычаю на свадьбу следовало приходить вместе с женой, возлюбленные являлись порознь. Крайнев демонстративно приводил Соню, сидел с ней рядом, пил, закусывал, танцевал… На первой свадьбе на них смотрели во все глаза, забыв о молодых. На второй Соню ждали, и весь вечер поглядывали с интересом. После третьей стало ясно: Крайнев везде появляется с Соней, следовательно, она жена.
Поначалу Соня чувствовала себя неловко, дичилась. Но вскоре повеселела.
— Меня каждый день больные поздравляют! — сказала она Крайневу вечером. — Говорят: вы такая красивая пара!
— Да ну?! — подыграл Крайнев.
— Говорят: понимаем, почему выбрал тебя! Ты ученая, — продолжила Соня. — Наши дочки, говорят, красивые, но необразованные. И одеты хуже.
— Врут.
— Почему? — удивилась Соня.
— Как не одевай их дочек, выйдут пугала. Красавица ты одна!
— Подлизываешься! — вздохнула Соня, целуя его в висок. — Но слушать приятно! Может, нам свадьбу сыграть?
— Ты замужем, — возразил Крайнев.
— Какой муж! — обиделась Соня. — Сам знаешь… Я даже фамилию не меняла: была Гольдман, стала бы Гольдберг. Если явится — прогоню!
— Прогонишь — поженимся. Не раньше.
Соня обиженно отвернулась. Крайнев сделал вид, что встает с койки. Соня подскочила, и, как кошка лапками, прижала его к матрацу.
— Чуть что, сразу бежать! — сказала сердито. — Хоть ты привязывай!
— Можно попробовать, — согласился Крайнев…
Желание Сони держать его возле себя, ее беспричинная ревность поначалу забавляли Крайнева. Затем он стал уставать. Сонина любовь напоминала болезнь: она страдала, когда он отлучался, но продолжала беспокоиться, когда он был рядом. Что, если Крайнев уйдет насовсем, найдет себе другую, попадет под шальную пулю, окажется в подвале СД — она изобретала ежедневно тысячи опасностей и, рассказывая о них, плакала. Крайнев списывал это на нервы (Соне и вправду хватило лиха с головой!), поил любимую лекарствами, не жалел ласковых слова и горячих поцелуев. Помогало не надолго. Чуть воспрянув, Соня принималась за старое. Жить постоянно в такой атмосфере было тяжко, поэтому Крайнев прервал медовый месяц, вернулся в свое время и пробыл в нем неделю — отдыхал от страстей. Имелось и дело — бланки аусвайсов. По возвращению Крайнев позвал Давида. Он заставил Соню помириться с братом. Давид был рад необыкновенно: он любил сестру. Было еще одно обстоятельство. Грехопадение Сони ставило их вровень, его скоропалительный брак отныне не подлежал осуждению.
Крайнев поручил Давиду объехать деревни и сфотографировать спасенных евреев. Заодно переписать их имена и помочь выбрать новые фамилии: еврейская в аусвайсе гарантировала смерть. Давид выполнил поручение блестяще. С фамилиями затруднений не возникло: спасенные стали родственниками приютивших их семей. В районе заметно прибавилось Ивановых, Петровых, Сидоровых и Воробьевых. Появился даже один Шишигин. Эту фамилию Крайнев забраковал: немцы не настолько хорошо разбирались в происхождении славянских фамилий, чтоб определить в необычном звучании русские корни. Шишигин стал Шишовым. Крайнев планировал усадить за выписку аусвайсов Соню, но она была постоянно занята, к тому же с институтских времен приобрела отвратительный «врачебный» почерк. После нескольких проб выбрали Настю. Она хорошо знала немецкий, а буквы выписывала прямо готические. Настю устроили в комнате Сони, и первое время Крайнев буквально висел за ее плечом — контролировал. Соня стала ревновать, забегала каждые пять минут; поэтому Крайнев, убедившись, что у Насти получается, переместился к жене. Он помогал ей бинтовать, накладывать лубки на сломанные руки и ноги, держал больных, когда Соня вскрывала им нарывы или чирья. Соне его помощь нравилась: при виде Крайнева пациенты становились немногословными и терпеливыми.
— Из тебя вышел бы хороший врач, — сказала как-то она. — Жаль…
— Чего? — не понял Крайнев.
— С детства мечтала выйти за врача, — улыбнулась Соня и вздохнула: — Почему так получается? Врач оказывается плохим человеком, а хороший — не врачом?…
Соня была так довольна его участием, что даже похвалила Настю:
— Девочка умная, послушная, старательная. Не красавица, конечно, — поспешила добавить Соня. — Но душа у нее добрая…
Крайнев не стал рассказывать о недавнем происшествии. Разбирая вечером постель, он нащупал в подушке нечто постороннее. Сняв наволочку, обнаружил аккуратно вспоротый и зашитый уголок наперника. Внутри оказалась сухая лягушечья лапка, перевязанная суровой ниткой. Утром Крайнев положил лапку перед Настей. Щеки ее заалели.
— Не стыдно? — сказал Крайнев укоризненно.
— Мне сказали: привораживает любимого… — залепетала Настя. — Простите…
— Когда ты повзрослеешь? — вздохнул Крайнев.
— Папе не говорите! — взмолилась Настя. — Не то он — вожжами!..
— Следовало бы! — кровожадно сказал Крайнев, но после того, как Настя, расплакавшись, побожилась оставить их в покое, смилостивился. Заглянувшая Соня подозрительно уставилась на заплаканное лицо помощницы. Крайнев показал ей испорченный бланк, и Соня успокоилась.
Аусвайсы раздали евреям. Они приходили за ними сами, кланялись, благодарили. Женщины пытались целовать ему руки. Крайнева это тяготило чрезвычайно, но фотографии в документах требовалось сличить с оригиналом. Многие евреи шли благодарить Соню. Крайнев удивился, но потом проведал: евреи считают Соню второй Эсфирью, спасшей свой народ от истребления. Она, мол, уговорила немца Кернера предотвратить расстрел. Автором слуха был Мордехай. Старик пришел за аусвайсом первым, благо жил по соседству, проговорил с Соней полдня, а на прощание расцеловался. После чего Крайнев сделал вывод: дед и в самом деле противный. Как бы то ни было, спасенных удалось легализовать, Гюнтер лежал в земле, и Крайнев надеялся: второго специалиста по вынюхиванию евреев у Ланге нет.
Со времени боя у карьера шла третья неделя, Крайневу пора было появиться в Городе. К этому он готовился (следовало продумать все до мелочей), советовался с Саломатиным и Семеном. Сообща и определили формат: он едет во главе десятка вооруженных бойцов, все верхом, следом лошади тянут трофейный «опель». Легковая машина оказалась малопригодной для передвижения по раскисшим дорогам района, к тому же для нее не было бензина. За рулем «опеля» устроился Саломатин. По его словам в Городе следовало провести рекогносцировку, но Крайнев подозревал, что Саломатин просто опасается, что уполномоченного могут схватить, и решил в случае неприятности вступить в бой. Неприятность и в самом деле случилась, но та, которую ждали. Крайнев подскакал к Городу с помпой и едва не схлопотал пулеметную очередь. Заметив направленные на него стволы, Крайнев в последний миг сориентировался, стал махать руками и кричать по-немецки. К счастью, фельдфебель, возглавлявший пост, узнал его. Но в Город не пропустил.
— Вы тронулись умом, Кернер! — разозлился спешно вызванный Ланге. — Город ожидает нападения большевиков, а вы устраиваете кавалерийскую атаку! У солдат нервы на взводе… Кто эти люди?
— Моя охрана.
— Откуда нам знать, что не большевики?
— У них на рукавах белые повязки.
— Большевики могли повязать такие же.
— Некому повязывать — убиты. Я как раз прибыл с вестями.
— Говорите! — подскочил на месте Ланге.
— Ведите меня к коменданту! — не согласился Крайнев.
Ланге неохотно уступил. Представ перед Краузе, Крайнев выложил на стол документы расстрелянного Спиридонова. Два бойца внесли и положили на пол тяжелый рогожный куль. Крайнев развернул. Внутри лежали пулемет МГ и немецкие винтовки, захваченные у карьера. Сделать этот эффектный жест стоило большого труда — Саломатин легко согласился отдать «опель», но с оружием расставаться не хотел. Крайнев убедил его, поинтересовавшись, чем комбат собирается стрелять. Немецких патронов в отряде не было, даже полицейских немцы вооружали трехлинейками.
— Банда большевиков разгромлена! — торжественно сказал Крайнев, указывая на винтовки. — Ваша машина, герр комендант, также отбита и стоит под окном.
— Где это произошло? — заинтересовался Краузе.
— Здесь! — указал Крайнев на карте. — У деревни Осиновка.
— Их было много?
— Деся… Человек двадцать! — поправился Крайнев, поймав взгляд Ланге.
— Вам удалось справиться? — удивился гауптман.
— Мы напали на рассвете, большевики спали пьяные. Они были настолько беспечны, что не выставили охрану.
— И?
— Нескольких, в том числе главаря, застрелили на месте. Остальные побежали к болоту, — Крайнев говорил вдохновенно, изображая победный восторг. — Большевики надеялись, что мороз сковал его. На самом деле образовалась тонкая корка. Большевики стали проваливаться и тонуть. Не понадобилось стрелять…
— Следовало взять пленных! — недовольно сказал Ланге.
— Мои люди не солдаты, к тому же были озлоблены. Большевики ранили двоих… Я не смог удержать их от расправы.
— Что вы сделали с убитыми?
— Бросили в болото — к их товарищам. Я должен был устроить похороны?
— Следовало привезти трупы, — сморщился Ланге.
— Зачем?
— Повесили бы в назидание прочим.
— Не догадался. У большевиков не было такого обычая.
Ланге пожевал губами и стал переводить Краузе текст захваченной выписки из постановления бюро райкома. По лицу коменданта Крайнев понял: документ впечатлил.
— Других большевиков не осталось? — спросил Ланге, завершив перевод.
— В Осиновке нет.
— А в других местах?
— Мы убили их главаря. Если кто уцелел, не посмеет вредить.
— Уверены?
— У меня люди почти в каждой деревне! — обиженно сказал Крайнев. — Я получаю полную и достоверную информацию. Как иначе мне удалось бы узнать место дислокации большевистского отряда и напасть на него врасплох?
— Мы не сомневаемся в вашей преданности! — поспешил комендант. — Если сведения подтвердятся, вас ждет награда…
Крайнева расспрашивали долго. Краузе дотошно вызнавал, как Крайнев организовал операцию, как расположил своих людей, как на рассвете атаковали Осиновку… Крайнев вначале решил: проверяют. Он был готов к разговору, накануне с Саломатиным они отшлифовали каждую деталь. Доклад Крайнева был обстоятелен и изобиловал подробностями. Краузе делал пометки в блокноте, и Крайнев внезапно понял: коменданту это нужно для отчета. Нападение у карьера наверняка стоило гауптману разноса начальства. Теперь он сможет с чистой совестью доложить: коварный враг уничтожен, захваченное немецкое оружие возвращено. Можно не сомневаться, в отчете число уничтоженных большевиков возрастет многократно: чем больше, тем выше награда. Проверить невозможно — из болота тела не достанешь. Да и кто станет проверять?
— Вы действовали как боевой офицер, — заключил гауптман, когда Крайнев умолк. — Удивительно…
— Я читал Клаузевица! — нашелся Крайнев.
— О, да! — согласился Краузе. — Старик разбирался в военном деле…
— Вы можете собрать сбежавших евреев? — спросил Ланге, когда они вышли от коменданта.
— Не буду! — отказался Крайнев.
— Почему?
— Не хочу получить пулю в спину. Большевиков селяне не любят, а вот евреев приютили. Оружия в деревнях много, возле Города шли бои…
— Минуту назад я считал вас храбрецом!
— Я смел, когда дело касается меня. В ином случае… Я уполномочен заготавливать продовольствие. Окончательное решение еврейского вопроса не в моей компетенции.
Ланге обиженно засопел.
— Хотел вас спросить, Эдуард, — сказал он спустя минуту. — Почему вы спасли меня у карьера?
— Мне нельзя было объявиться в Городе одному. Я наполовину русский… Кого обвинить в сотрудничестве с большевиками, как не такого подозрительного типа? Тем более в горячке…
— Поэтому вы сразу уехали? — улыбнулся эсэсовец. — Мудро… Подозреваю, что бой в Осиновке не столько месть за пустяковую рану, сколько желание восстановить репутацию.
— Не буду спорить…
— Я так и знал! — довольно сказал Ланге. — Благородство встречается только в романах. Мы живем в прагматичное время. Это правильно. Что хотите в награду?
— Дом! Их немало осталось после евреев. Мне надо разместить своих людей.
— Скажите Клаусу, пусть подберет! — согласился Ланге. — Только будьте скромнее: вы не немецкий офицер!
В Городе Крайнева ждала еще одна встреча. Не самая приятная. Он отправился на нее один. Валентина Гавриловна встретила его холодно.
— Мне сказали: женился? — спросила, встав на пороге.
Крайнев подтвердил.
— Знаю Соню, — неодобрительно сказала она. — Шустрая девочка! Иметь одновременно двух мужей…
— Ты несправедлива! — пытался возразить Крайнев, но Валентина не стала его слушать.
— У них это в крови! Соня — двоюродная сестра моего Марка, племянница Мордехая… Не знал? Кобелиная порода… Как тебя угораздило?
Крайнев попытался ее обнять.
— Не то чтоб я на что-то рассчитывала, — вздохнула Валентина, решительно отстраняясь. — Но Соня! Женился б на Настеньке — такая девочка! Где у мужиков глаза?
— Настя передает вам привет и приглашает в гости на Рождество, — Крайнев обрадовался возможности сменить тему. — Семен Михайлович тоже зовет. Отпроситесь у немцев, я могу похлопотать. Пришлем телегу, то есть сани…
— Буду, буду! — замахал руками Валентина. — Не уговаривай! Сам-то хоть придешь?
— Ну… — замялся Крайнев. — Я теперь женатый.
— Приводи! — разрешила Валентина. — Глаза не выцарапаю!
В этот раз ей не удалось отстраниться.
— Я выдал двести одиннадцать аусвайсов, — прошептал он ей на ухо. — Считай, ты их спасла!
— Мордехаю тоже? — поинтересовалась она таким же шепотом.
— Он теперь Шишов, — информировал Крайнев.
— Мордехай? — засмеялась Валентина. — Хотелось бы взглянуть!
— Приведу…
— Ну, тебя! — деланно рассердилась она.
— Будь осторожна! — попросил Крайнев, прощаясь. — Немцы теперь злые.
— Ты тоже. Слышала: ранили?
— Царапина. Давно зажила.
— Я даже знаю, кто лечил, — вздохнула Валентина…

13

Крайнев опасался быть разоблаченными немцами, но разоблачила его Соня. Из-за беспечности. Сбегая к себе от удушливой Сониной любви, Крайнев жил в Москве днями, а однажды так увлекся, что задержался на неделю. В Москве было хорошо: заканчивался август, было тепло, после холодного ноября сорок первого Крайнев оттаивал душой и телом. В банке жизнь текла спокойно и размеренно, даже Маша перестала раздражать нарядами — одевалась строго и просто. Однажды она заглянула к нему и сообщила: Крайнева хочет видеть член правления Дюжий.
Вызов был странным. Надевая пиджак, Крайнев открыл страничку интранета и пробежал глазами скупые строчки официальной биографии. Дюжего звали Степаном Савельевичем, лет ему было под семьдесят, в банке он числился членом правления с решающим голосом, но без определенных обязанностей. Такие должности именовались «золотыми парашютами» и давались отставным чиновникам, оказавшим некогда большую услугу хозяевам дела, и чьи связи в высоких инстанциях оставались полезными. Банк при этом избавлялся от ненужных хлопот с властями, «парашютист» в благодарность получал приличную зарплату. Информации о чиновничьем прошлом Дюжего отсутствовала (что, впрочем, ни о чем не говорило), с фотографии в интранете смотрел седой человек с умным, волевым лицом. Крайнев вспомнил: именно Дюжий горячо жал ему руку при вручении бонуса на корпоративе.
Крайнев поднялся на вип-этаж, охранник без звука пропустил его (по всему было видно, предупредили), Крайнев прошел по широкой ковровой дорожке до нужного кабинета. Дверь оказалась обычной, не двухстворчатой, и кабинет оказался ей под стать — небольшой, аскетично обставленный. «Все-таки парашют!» — решил Крайнев, оценив. Дюжий поздоровался с ним за руку и указал на стул. Крайнев сел. Дюжий не спешил с началом разговора, с любопытством разглядывая гостя.
— Мне сказали, Виктор Иванович, — наконец сказал он, — что вы по памяти цитируете документы, — голос у хозяина кабинета был звучный, не по возрасту сильный. — Это так?
Крайнев пожал плечами: его вызвали только за этим? Он не артист разговорного жанра!
— Пожалуйста, вспомните пункт шесть-семь устава банка! — как ни в чем не бывало, продолжил Дюжий.
— Акционер имеет право произвести отчуждение своего пакета акций только в пользу другого акционера, — спокойно зачитал Крайнев. — Продажа, дарение, уступка или иное действие с акциями не в пользу акционера разрешается только с одобрения общего собрания.
— Правильно! — подтвердил Дюжий.
«Боже! — вдруг сообразил Крайнев. — Чтоб подарить мне акции созывали собрание?»
— Решение инициировано мной, — отвечая на его немой вопрос, сообщил Дюжий. — И принято мной. Это нетрудно — контрольный пакет акционерного общества принадлежит мне. В документах указана фирма, но она моя.
Лицо Крайнева помимо воли изобразило изумление, Дюжий улыбнулся:
— Не верите?
Крайнев выразительно обвел глазами кабинет.
— Скромность украшает человека, — сказал Дюжий. — В отдельных случаях спасает жизнь. Банк создавался в девяностые, в ту пору репутация владельца имела запах горячего свинца. Времена другие, но я не стал менять. Привык. Не сомневайтесь, Виктор Иванович, этой мой банк. Десять лет назад немцы побоялись больших капиталовложений — рискованно. Я к тому времени имел в Германии бизнес, весьма успешный, и располагал средствами. Немецкий банк дал имя, я — деньги. Теперь они хотят контрольный пакет. Только я не продаю… Пожалуйста, вспомните, пункт шесть-восемь устава!
— Акционер имеет право передать свой пакет акций в доверительное управление только другому акционеру.
— Хороший пункт, — довольно сказал Дюжий, — сам писал. Никакой рейдер не подступится. Немцы недоумевали — у них нет захвата предприятий.
«Сильно захотят — захватят!» — подумал Крайнев, но благоразумно промолчал.
— Догадались, почему стали акционером?
Крайнев потрясенно кивнул.
— Удивлены?
— Неожиданно! — признался Крайнев.
— Это приятная неожиданность, — улыбнулся Дюжий. — Освоитесь. Мне пора на покой, поэтому понадобился человек для управления банком. И тем не менее я вас тороплю, можете подумать…
Крайневу вежливо поблагодарил и хотел откланяться, как дверь в кабинет распахнулась. На пороге появилась молодая женщина. Потому, как она ворвалась, не постучав, Крайнев понял: с Дюжим ее связывают не служебные отношения.
Дюжий заулыбался и встал. Гостья подлетела к нему и чмокнула в щеку.
— Привет, папа!
— Здравствуй, милая! — проворковал Дюжий, возвращая поцелуй. — Опаздываешь!
— Пробки! — пожала плечами гостья. — К тому же спешить некуда — картины не убегут, — она только сейчас заметила, что в кабинете есть еще кто-то и с любопытством уставилась на Крайнева.
— Знакомься, Оленька! — поспешил разрядить неловкость Дюжий. — Виктор Иванович Крайнев, начальник внутреннего аудита. Это моя дочка. Наследница и продолжательница дела.
— Не буду я его продолжать! — капризно сморщила носик гостья.
— Оленька — художница! — снисходительно пояснил Дюжий. — Между прочим, известная. Ольга Казакова, слышали?
Крайнев машинально покачал головой, тут же поймав себя на мысли, что Ольга, наверное, обидится. Но она рассмеялась, продолжая пристально рассматривать Крайнева. Затем, шагнув ближе, взяла его за подбородок и повернула к свету.
— Оленька! — сокрушенно воскликнул Дюжий, но дочка не обратила внимания.
— У вас интересное лицо, — сказала она. — Вы совершенно не похожи на банкира. Скорее на воина.
— Оленька! — вновь раздалось от стола.
— Что я такого сказала! — обиделась Ольга. — У человека интересное лицо, ему приятно слышать. Ведь так? — она заговорщицки подмигнула Крайневу.
— Так! — подтвердил он не в силах сдержать улыбку.
— Видишь! — сказала Ольга отцу.
Тот только руками развел. Ольга помахала ему ручкой и побежала к дверям.
— Позвони охране! — выпалила на пороге. — Чтоб выпустили…
— Через неделю выставка, — пояснил Дюжий, — картины забирает. Висят в холле, видели? Не сердитесь, Виктор Иванович, Ольга — девочка хорошая.
Крайнев заверил, что нисколько не рассердился и откланялся. Но отправился он не к себе, а спустился в холл. Двое рабочих бережно снимали со стен картины. Возле них суетилась Ольга. Крайнев медленно двинулся вдоль стены, разглядывая остававшиеся полотна. Раньше он не обращал на них внимания: есть какие-то цветовые пятна на стене — и ладно! Теперь было интересно. Все картины оказались городскими пейзажами. Крайнев узнавал знакомые улочки Москвы, но это был другой, неизвестный ему город. Сверкающий огнями, но холодный. Расчерченный светом автомобильных фар, но с пустыми тротуарами. Залитый дождем и засыпанный снегом. Человеку в таком городе одиноко и неуютно. Картины излучали пронзительную горечь, чистую, как воздух зимним утром…
— Нравится! — раздалось за спиной. Крайнев узнал голос Ольги.
— Вам было тяжело? — спросил Крайнев, оборачиваясь. — Черная полоса? — внезапно он понял, что проявил бестактность, и смешался: — Извините.
— Не за что, — спокойно ответила Ольга. — Все правильно. С вами случалось?
— Да.
— Теряли близкого человека?
— Бабушку.
— А я — мать. Год как в тумане. Чтоб не сойти с ума, писала каждый день…
Они помолчали. Неожиданная откровенность разом сблизила их, и каждый боялся неосторожным словом разорвать эту ниточку. Первым решился Крайнев.
— Продаете картины?
— Продала. После выставки заберут.
— Жаль…
— Осталась последняя, — Ольга подвела его к маленькому полотну, где был изображен заснеженный московский дворик. — Самая первая в серии. Вид из окна.
— Сколько стоит?
— Не продается. Могу подарить.
— Я не заслужил.
— Поработайте у меня натурщиком!
— Я?
— У вас интересное лицо.
— Не знаю… — смутился Крайнев.
— Это не больно! — успокоила Ольга.
Крайнев засмеялся.
— У вас есть визитка?
Крайнев достал из нагрудного кармана белый прямоугольник.
— С мобильным! — удовлетворенно кивнула Ольга. — Позвоню на днях, ждите!
Крайнев не успел ответить. Ольга повернулась и побежала к рабочим. Крайнев растерянно смотрел ей вслед. Ольга была одета в обтягивающие брючки и джемпер. Они ненавязчиво обрисовывали формы стройного тела. «Хорошо выглядит, — вдруг подумал Крайнев. — Сколько ей? Двадцать пять? Наверное, больше — Дюжему под семьдесят. Поздний ребенок… Любимая, балованная доченька, которой все позволено. Неудивительно, что она врывается в кабинет. Если твердо решила не продолжать дело и писать свои картины, Дюжему нужен управляющий. С ним-то я сработаюсь, а вот с ней? Интересно она, в самом деле, хочет меня писать, или шутила? Женщина, их разве поймешь?…»
Крайнев вернулся к себе задумчивым. День этот преподнес еще сюрприз. Часы на столе Крайнева показывали конец рабочего дня, когда дверь в кабинет широко распахнулась. Вошел Пищалов. Следом Маша несла хрустальный поднос. На подносе, как с изумлением увидел Крайнев, стояла бутылка «Хенесси», бокалы и блюдечко с мелко нарезанным лимоном. Пищалов по-хозяйски указал Маше, куда ставить поднос, и небрежным движением отослал обратно.
— Распитие спиртных напитков на рабочем месте запрещено, — процитировал Крайнев пункт правил внутреннего распорядка.
— Нам можно! — отмахнулся друг.
— Почему?
— Ты будущий член правления, а я в банке больше не работаю. Заявление принес. Завизируешь?
Лицо Крайнева выразило изумление.
— Секрет Полишинеля! — хмыкнул Пищалов, разливая коньяк. — Маша сообщила: босса вызывал Дюжий. Я пробил по базе: это он подарил пакет акций. С какой радости, спрашивается? У закрытого акционерного общества было семь акционеров, одним стало больше. Маша говорит: начальник вернулся задумчивый. Понятное дело… В члены правления?
— Нет.
— А что? — удивился Пищалов.
— Доверительное управление контрольным пакетом.
— Твою мать! — всплеснул руками Пищалов. — Витя! Я знал, что ты гений, но настолько… Дай поцелую!
Как не отбивался Крайнев, но друг все же облобызал его, обдав коньячным ароматом — событие Пищалов начал отмечать раньше.
— Выпьем, Витя! Душа горит!
— Я за рулем!
— Отвезут! Я распорядился…
Они чокнулись, выпили и зажевали лимоном.
— Помнишь, я ночевал у тебя после корпоратива? — начал Пищалов, откидываясь на спинку стула. — Наутро ты укатил к своей докторше, а я стою и не знаю, куда податься. Домой? Там Инка… К родителям? Начнутся слезы: семью потерял, бедная внучечка… Топчусь, как последний бомж и тут мелькнуло: позвоню Маше! Обругает, бог ним! Но хоть с кем-то поговорить! Набираю: «Как дела?» «Какие дела? — отвечает. — Вы меня бросили, как последнюю б…, на такси домой ехала, а водила черный попался, приставать начал — еле отбилась! Сижу одна, родители на даче, от тоски вою». Я ей: «Готов загладить вину!» Она мне: «Заглаживай!» Ну что? Забежал в магазин, шампанское, конфеты — стандартный фраерский набор, и к ней. Встречает. Рубашечка светится насквозь, а под ней ничего, кроме трусиков. Да и те символические. А меня Инка три месяца на голодном пайке… — Пищалов наполнил бокалы и поднял свой, любуясь цветом напитка. — Короче, выпили шампусик, она еще конфетку не доела, как я ее сгреб… Думал, врежет, а она: «Ну, наконец-то!» Знаешь, почему она здесь попой вертела, сиси свои показывала? Девке двадцать три года, а она никогда и ни с кем…
— Гименопластика… — сощурился Крайнев.
— Я вас умоляю! — замахал Пищалов. — Для кого? Кто я и кто она? Ты бы видел! Элитный высотный дом, столичный новострой, консьержка в подъезде, квартира в пол этажа… Я в таких-то и не бывал. Кто таков Пищалов? Занюханный аудитор? Гименопластику ему? А хухо не хохо? Комплекс, Витя, у девки. Подруги трахаются давно и со вкусом, у некоторых уже дети, а ее папаша в ежовых рукавицах держит — шаг вправо, шаг влево… Девка воет, а он: только после свадьбы!
— Что ж папа дома оставил?
— К экзаменам готовиться. На экономический. Одного высшего дочке мало. На даче не подготовишься: гости, пьянки…
— Ты, значит, стал репетиром?
— Ага! — Пищалов засмеялся. — Только не думай, я не сволочь. Как услыхал, что у нее все впервые, решил: сделаю как надо! Красиво. Чтоб девочке всю жизнь помнилось. Слова сказал…
— Какие?
— А то не знаешь! — отмахнулся Пищалов.
— Не знаю.
— Ну… Красота неописуемая… Как вижу, сердце в груди замирает… О такой девушке мечтал всю жизнь…
— Нехорошо обманывать! — голосом Сони произнес Крайнев.
— Почему обманывать? — удивился друг. — Разве не достойна?
— Кто-то убеждал меня в обратном!
— Трепло ходячее! — беззлобно согласился Пищалов. — Гнал на девочку! Нет, чтоб в душу заглянуть. В каждой Инку видел. Ладно, Витя… Словом, показал ей все, что умею. Инка заставила выучить, простой секс ее не устраивал. Старался от души — самому хотелось. Не предполагал, что Маша такая горячая! Кричала — на улице было слышно. Блин! А потом: «Еще!» — Пищалов допил коньяк, и плеснул себе снова. — С тех пор и пошло. Родители — на дачу, я — к ней! Стоны, вздохи, крики страсти… Докричались! Стукнул кто-то. Лежим как-то, довольные, вдруг открывается дверь и входит ее папаша…
— С ружьем?
— Без. Ему и не надо. Ты б видел! Маршал Жуков в Берлинской битве… Маша заледенела. Папаша глянул, все понял и тычет в меня пальцем: «Молодой человек, за мной!»
Крайнев захохотал.
— Тебе смех, а я струхнул! — обиделся Пищалов. — Оделся наспех, приходим в гостиную, он садится, я стою. Спрашивает: «Кто таков?» Докладываю: «Старший лейтенант запаса Алексей Пищалов, ныне аудитор банка». Смотрю — потеплел слегка и уже на «вы»: «Что у вас с моей дочерью?» «Любовь!» — отвечаю. Он: «Если любишь, женись!» Я ему: «Со всей душой, только жених из меня незавидный». Он: «Это мне решать…» Достает из бара бутылку «Хенесси», лимончик, бокалы… Сели. Я ему как духу… Чего, думаю, таить? Про Инку, дочку, семью свою разваленную. Он слушает и подливает. Приговорили бутылку, вторую начали. Маша в дверь осторожно заглядывает, он ее пальчиком подманил: «Любишь его?» Кивает в ответ. «Замуж пойдешь?» Она мне на шею. Тут меня на слезу пробило. Не ожидал от нее. Ну и коньяк в организме плавает…
Крайнев изумленно покачал головой.
— Это еще не все! — успокоил Пищалов. — Папаша, его, кстати, Иван Семенычем зовут, сразу за дело. Назавтра пришел адвокат, через неделю я свободен. Без адвоката развод долго бы тянулся. Инке адвокат — договор: квартира переходит к ней, взамен она отказывается от алиментов, но я обязуюсь ежемесячно дочке не менее трех прожиточных минимумов… Если будет препятствовать с дочкой встречаться, договор денонсируется. Инка, как про квартиру прочла, сразу подмахнула. Ладно… Иван Семенович назначает помолвку. На даче. Это только называется «дача», на самом деле особняк громадный, лужайка, бассейн, фонтан… Родителей моих привезли, а мне Семенович велел дочку доставить, Полинку. Знакомиться — так со всеми! Дает лимузин с шофером. Инка увидела, зафыркала: бывший муженек пыль в глаза трусит… Ладно. Привез я Полинку, дорогой думаю: буду держать возле себя. Чужая кровь. Ошибся… Ты Полинку знаешь: Мальвина из сказки. Волосы золотистые, вьются, глазищи голубые… Куколка! Семеныч с женой как увидали, так и прикипели. Два дня с рук не спускали! Наняли клоуна развлекать, привели пони, вечером фейерверк… Фотограф бегает, снимки на память. Перед отъездом каждому по альбому, в том числе и дочке. Семеныч мне говорит: «Думал, пусть Маша учится, но теперь все! Будет рожать! Мне пятьдесят пять, хочу внуков! Если такую куколку мне соорудишь, считай должником…» Оказалось, у него бизнес, да еще какой! С какой радости он в чиновники поперся, не знаю, но догадаться несложно. Чиновнику бизнесом руководить нельзя, в его ведомстве с этим строго, отдал в управление. Как у нас управляют, знаешь. Ворье! Одних выгнал, затем других… Хотел дочку на контроль поставить, для того ее к нам в аудит устроил, пихал в экономический. «Теперь, — говорит, — контролером будешь ты! Бросай свой банк, зарплату нищенскую! Есть дела поважнее. Замом генерального определю, будешь присматривать за управленцами, а там, может, и сам возглавишь…»
Крайнев засмеялся. Пищалов глянул обиженно, но потом не выдержал и поддержал.
— Это не все! — сказал он, отсмеявшись. — Дай закончу. Привез я Полинку домой, она, конечно же, похвасталась, альбомчик маме показала. Звонит мне Инка, и голос у нее… Как понесла! Оказывается, я давно все задумал, нашел невесту богатую, вынудил супругу законную на развод подать, обобрал ее при дележе имущества… Короче, сволочь законченная! Ох, Витя! — Пищалов перекрестился. — Пусть меня бог простит, но я ей все сказал! Про провинциалок хитрожопых, гименопластику подлую… Ты знаешь, я человек не злой, но душу отвел. Об одном жалею: лица ее в тот миг не видел! Никогда не думал, что месть сладка. Слышу: плачет, и слезы эти ядовитые от ненависти. Изменить-то ничего нельзя. Решение суда вступило в законную силу, отказаться от договора — потерять квартиру. Перехитрила сама себя…
— Не страшно? — спросил Крайнев. — Не успел снять один хомут, как новый на шею?!
Пищалов покачал головой.
— Ты ведь не любишь Машу?
— Полюблю! Главное, как она ко мне… Это не Инка. Знаю, что скажешь! Бессовестно охмурил девушку, к богатству прилип. Правда! Охмурил, прилип. Но я, когда в постель ее тащил, о богатстве не думал. Есть таковое — что ж… Мне нравится. Ты даже не представляешь, как счастлив! Месяц назад вешаться хотел, а сегодня любим, уважаем и весь в шоколаде. В кои-то веки вижу: мне рады! Маша светится, а тесть… Вот! — Пищалов указал на бутылку. — Из его запасов. Сам дал. Говорит: «Пойдешь к начальнику заявление подписывать, угости! На свадьбу зови…» Он к тебе полон респекта.
Крайнев изумленно поднял брови.
— Точно! Маша уши прожужжала, нравился ты ей. Семеныч, как я понял, справки наводил. Думаю, хотел видеть тебя зятем. Поздно! — засмеялся Пищалов. — Место занято! Но запомни: я тебе должен по гроб! Помнишь, утренний разговор после корпоратива? На постой к тебе проситься хотел, жить с Инной сил не было. Вдруг слышу: женщина у Вити. «Все, — думаю, — не сегодня-завтра привезет, что мне под ногами болтаться?» Если б не это, век Маше не позвонил бы! Витя!..
Они обнялись, душевно. В кабине заглянула Маша и, оценив ситуацию, по-родственному подставила Крайневу свою щечку. Он приложился.
— Видишь, какую упустил! — прокомментировал Пищалов. — Где глаза-то были?
— Век себе не прощу! — поддержал Крайнев.
Маша довольно засмеялась.
— На свадьбу обязательно приходите! — велела строго. — С девушкой! Посмотрим… — она не закончила, но Крайнев понял, на кого хочет посмотреть Маша. Подумал: «С девушкой будут проблемы…»

* * *

Они случились в тот же вечер.
— Где ты был? — спросила Соня.
— Здесь! — соврал Крайнев.
— Стоит ноябрь, пасмурно, — сердито сказала Соня. — Лица у всех белые. У тебя — загар.
— Это летний! — попытался отшутиться Крайнев.
— Летний давно сошел, — безжалостно продолжила Соня. — В том числе у тебя. Теперь вдруг появился. Откуда?
Крайнев молчал, не зная, как ответить.
— Давно замечала: вроде никуда не уходил, а отсутствовал. Долго.
— Так не бывает.
— Бывает. Я чувствую!
— Чувства не доказательства.
— Хочешь доказательств? — Соня уперла руки в бока. — Пожалуйста! Во-первых, загар.
— Подумаешь!.. У печки сидел!
— Наука это отрицает. Ладно, пусть по-твоему. Где ты взял подарки?
— Купил.
— Ты не выходил в тот день за двор, специально в окно наблюдала. Пришел ты сюда без мешка.
— Принесли.
— Саломатин? Сомневаюсь!.. Больше никто не заходил. Если все ж проглядела, и подарки передали, как быть с зеркалом? Оно большое, заметное, просто так не притащишь.
— Привезли и спрятали заранее.
— Не выкручивайся! — сердито сказала Соня. — До твоего прихода зеркала не было. Где его прятать?
— В сердце!
Он попытался ее обнять. Соня уперлась руками ему в грудь.
— Это не все! Ты привозишь лекарства. Я врач, но таких не знаю. У человека круппозное воспаление легких, я даю ему три таблетки, и через неделю он на ногах. У Саломатина в лагере начался сепсис, два укола — и заражения крови как ни бывало.
— Разве плохо?
— Хорошо! Но я хочу знать, где ты их берешь?
— У немцев.
— На ампулах русские названия…
— Что ты хочешь? — сердито спросил Крайнев.
— Правду!
— Не имею права ее открыть.
— Я должна знать!
— Почему?
— Я тебя люблю.
— Это не причина.
— Есть другая… — Соня вдруг всхлипнула. — Я каждый день трясусь: приду, а его нет! Исчез! Ничего не сказав, ничего не объяснив…
— Ты обижаешь меня!
— Как поверю, если ты постоянно лжешь?
— Хорошо, — устало сказал Крайнев. — Я действительно исчезаю. Здесь, проходит миг, а там — дни! Иногда недели… Там сейчас лето, тепло. Отсюда загар. Там нет войны, и есть лекарства, которых здесь еще не придумали.
Сонины глаза были по блюдцу.
— Это правда? — прошептала она.
— Самая настоящая!
— Тебя послали сюда с заданием?
— Нет.
— Значит, сам?
— Да.
— Разве такое возможно?
— Как видишь.
— Не верю! — Соня сжала виски ладонями. — Такое невозможно!
— Сто лет назад никто не верил, что человек может летать в небе, плавать под водой и перемещаться по земле быстрее птицы. Сегодня этим никого не удивишь.
— Прошло сто лет?
— Меньше.
— Значит, я старше тебя?
— Лет на пятьдесят.
— Боже! — Соня разрыдалась.
— Что ты, глупенькая! — Крайнев гладил ее по спине. — Это только на бумаге. Биологически я старше, сама видишь.
Однако Соня расстроилась так, что он едва успокоил.
— Зачем ты пришел к нам? — спросила Соня, когда рыдания стихли. — Для забавы?
— Получилось случайно. Потом понял, что могу помочь. Как обычный человек.
— Ты не обычный! — возразила Соня и стала разбирать постель. Они молча улеглись, но Соня не прижалась к нему, как обычно. Лежала рядом, время от времени тихонько вздыхая.
— Ты возвращаешься к себе только за лекарствами? — вдруг спросила Соня.
— Нет. Там у меня работа, друзья…
— Жена, девушка?
— Никого.
— Не обманываешь?
— Спроси себя!
Она насупилась и некоторое время молчала, покусывая губки. Затем приникла к нему.
— Возьми меня туда!
— Не получится.
— Почему?
— Небольшой груз проходит, но большой уже нет.
— Попробуй!
— Хорошо!
Крайнев крепко обнял ее и закрыл глаза. Ноздри его затрепетали, уловив запах прели, тело стало легким, невесомым, он ощутил привычное чувство полета. В глаза ударил свет и откуда-то издалека донесся женский визг. Крайнев был у себя в квартире, один. Он торопливо вдохнул-выдохнул — и вот уже сидел на койке рядом с Соней. Глаза у нее были безумные.
— Ты словно растворился! — испуганно сказала она. — Я так испугалась…
Крайнев развел руками.
— Не уходи от меня больше! — попросила она. — Не то у меня сердце остановится!..
Крайнев пообещал, сознавая, что обещания не сдержит. Соня это поняла.
— Вы живете богато? — спросила она чуть погодя.
— По-разному.
— Но ты не бедный?
— У меня хорошая зарплата.
— Ты, в самом деле, мог купить десять пар ботинок?
— Хоть двадцать!
— Богатый… Мне первые туфли купили в семнадцать, на выпускной вечер. До этого ходила в чужих обносках. Родителя — учителя, в семье четверо детей… Я получала стипендию в институте, но вечерами работала санитаркой, чтоб не голодать. Здесь нищета, война, смерть, а ты зачем-то оставляешь свой благополучный мир…
— В нем нет тебя!
— Нельзя жить на два дома, — сказала Соня горько. — Пусть сейчас у тебя никого нет, но придет время — появится. Ты решишь, что с ней интереснее, и больше не вернешься. Я останусь одна…
— Прежде выдам тебя замуж! — неуклюже пошутил Крайнев.
— Вот! — всхлипнула Соня. — Уже думаешь…
Кляня себя за глупый язык, Крайнев долго утешал ее, целуя глаза, губы шею… Внезапно она обняла его так сильно, что Крайнев едва не вскрикнул от боли. Через мгновение они стали одним телом, и в этот раз ее страсть плеснула через край. Она кусала и щипала его, царапала спину, и угомонилась, только совсем обессилев…

14

С наступлением холодов остро встала проблема обмундирования. Вещей, подобранных на поле боя, хватило далеко не всем бойцам батальона. Крайнев горько жалел, что не позволил раздеть убитых красноармейцев, в начале войны так поступали даже на фронтах, но что теперь… Бойцы ходили, кто в чем, особенно плохо было с обувью. Саломатину пришлось вспомнить науку приемного отца-немца, среди бойцов нашелся еще сапожник, но не хватало починочного материала для заплат, подошв и стелек. Крайнев из кожи вон лез, но добыть дефицитный товар в сколько-нибудь приемлемом количестве не получалось.
— Что вы хотите, Эдуард? — ответил на его настойчивую просьбу Клаус. — Где взять столько сукна, шерсти, кожи? Идет война, наши солдаты мерзнут под Вязьмой, а вы просите машину товара. Мы и без того очистили склад в Городе, герр гауптман недоволен и велел русским более не продавать. Я не прочь заработать, сами знаете, но в таком количестве ткань и кожу трудно найти даже в округе. Не представляю, как вам это удастся.
Крайнев тоже не представлял. Он все же выхлопотал пропуск и съездил в округ. Свез на продажу несколько корзин яиц, бадейку масла. На вырученные деньги купил три пары сапог, несколько отрезов, потолкался среди народа, послушал… Ситуация складывалась грустная. Переодеть батальон путем закупок на черном рынке не представлялось возможным. Во-первых, одежды и обуви было немного, во-вторых, цены кусались. За пару не новых, но крепких сапог просили сто марок или тысячу рублей, за новые — все полторы, отрез сукна стоил не дешевле. Всей наличности Крайнева не хватало на закупки, а ведь следовало кормить батальон (хлеб и картошка на складах имелись, но мясо к столу красноармейцев покупали), выдавать зарплату служащим, да и бойцам причиталось денежное содержание. На этом настоял Саломатин. Продуктов в деревнях хватало, а вот деньги были редкостью, поэтому боец с небольшим, но твердым доходом, пользовался на селе уважением. Он мог купить себе курево, пусть самосаду, но все же купить, а не клянчить; мог сделать подарок девушке, и вообще чувствовал себя не голодным окруженцем, а полноправным защитником Родины. Соответственно себя держал. Это помогало крепить дисциплину, но стоило дорого. После продажи зерна поступления в партизанскую кассу сократились. Сливочное масло помогало закрыть баланс, но этот ручек в скором времени грозил усохнуть. Во-первых, двадцать коров с фермы передали еврейским семьям. Во-вторых, почти все коровы из приватизированного Крайневым стада оказались стельными. Через месяц-два они уйдут в «запуск», то есть перестанут доиться, вот тогда понадобится стратегический запас, созданный в сентябре-октябре. Потратить его на сапоги и одежду представлялось безумием.
В округе Крайнев познакомился со спекулянтом Колей. Угостил его фирменной самогоночкой, ветчиной, свежим маслицем. Спекулянт, молодой, но уже тертый хмырь, судимый при советской власти за растрату, угощение принял охотно и долго жаловался Крайневу на тяжелые рыночные обстоятельства. Крайнев сочувственно кивал, едва сдерживая улыбку. В девяностые ему пришлось выслушать немало таких жалоб. Обстоятельства, однако, не помешали плакавшимся в жилетку сколотить состояния, многие достигли степеней известных, но при встречах продолжали сетовать на жизнь. Окружной спекулянт, судя по обстановке квартиры, жил не бедно, но немцев ругал. За скопидомство, тупое соблюдение установленных правил и непомерную алчность в случаях, когда правило предстояло нарушить.
— Барахло можно взять на военном складе, — пояснил Коля в ответ на осторожную просьбу Крайнева. — Армейские склады забиты обмундированием и обувью. Но не подступиться, пробовал. Учет, орднунг, охрана сильнейшая…
— Столковаться с экспедитором? — забросил камешек Крайнев.
— У них система, — вздохнул спекулянт. — За каждой частью, закреплена группа снабжения, она приезжает за амуницией и сопровождает ее до тамошних складов. Ездят колоннами, бывают и по одной машине, но людей в кузове много. Со всеми не поделишься…
Пробыв в окружном городе два дня, Крайнев отправился обратно. На окраине ему пришлось постоять в колонне таких же повозок — немцы тщательно обыскивали выезжающих, видимо, искали кого-то или что-то. Скучая в очереди, Крайнев обратил внимание на пару немцев, державшихся в стороне от суеты. Судя по нашивкам, один из них был унтер-офицером, второй — ефрейтором. На шеях обоих висели стальные бляхи на толстых цепочках. Эти двое останавливали только армейские машины или повозки. Крайнев заметил, как подобострастно вытягиваются перед странной парой не только солдаты, но и офицеры вермахта.
«Военная полиция! — догадался он. — Фельджандармерия. Вроде комендантского патруля у нас. Кто-то шерстит местное население, а эти армию…»
Увиденное пробудило идею, по пути в Город Крайнев выстроил схему будущей операции. Саломатин, когда он изложил план, загорелся. Возразил Семен.
— Опасно, — сказал, сворачивая самокрутку. — Очень опасно, Ефимович! На словах красиво, но жизнь любые планы ломает. Людей положим, а того хуже — ранят кого, в плен возьмут. Выбьют из пленного немцы, кто он и откуда, где база… Они не церемонятся. В соседнем районе солдата на дороге убили, приехали немцы, посмотрели — следы вроде как в деревню ведут. Разбираться не стали. Всех мужчин, кто попался, — к стенке, хаты пожгли. Одно дело, когда людей надо спасать, а тут за барахлом… Сами как-нибудь отряд обуем. Скоро морозы, накатаем валенок. Овец давно постригли, шерсти много. Советская власть шерсть забирала, немцам не надо.
— Валенки требуется подшить, не то развалятся, — со знанием дела возразил Саломатин. — Чем? Кож и то нет… Ладно, зиму так выдержат, а дальше? Летом в валенках не походишь… Не должны мы по хатам отсиживаться! Идет война, люди на фронте тысячами гибнут! Надо воевать! Родина требует!
— Родине мало толку от нашей смерти! — не согласился Семен. — Говоришь: солдаты тысячами гибнут! Кто их заменит? Погонят наши германца, дойдут до Города, твоих бойцов и парней, что подросли по деревням, в армию призовут. Сотни! Сколько они немцев на фронте положат — когда с винтовками и пулеметами, да при пушках и танках? А мы убьем троих гадов — и конец всем!
— Не факт! — нахмурился Крайнев.
Семен удивленно глянул на него.
— Я скажу тебе, что будет! — сказал Крайнев. — Придут наши и спросят: «Чем вы занимались, пока мы кровь лили? По хатам сидели, да немцам прислуживали?» В армию парней возьмут и винтовки выдадут, но обмундировать не станут, чтоб амуницию зря не переводить. Погонят с одними винтовками в наступление — против пулеметов и пушек. «Черная пехота» называется. Покосят парней, а начальники на картах огневые точки немцев нанесут, чтоб после подавить огнем артиллерии и тех, кто на фронте воевал, уберечь. «Черную пехоту» не жалко… Вот как будет! И это еще не все. Всех старост, всех, кто в полиции служил, повесят, как немецких пособников! В лучшем случае — двадцать пять лет лагерей! Кто заступится? Он? — Крайнев указал на Саломатина. — Он-то, может, не промолчит, но кто он для советской власти, раз сам на печи сидел? Кто слушать станет?
Семен побледнел и опустил голову.
— Операцию проведем! — рубанул ладонью воздух Крайнев. — Как задумали! Но постараемся аккуратно: в соседнем районе и вдали от деревень…
Назавтра из Кривичей выехало десять всадников. Саломатин хотел снарядить взвод, но Крайнев отговорил: лишние люди — только помеха. Да и коней под седло в большом количестве собрать трудно. Ехать на телегах означало тащиться по-черепашьи, хотя одну повозку Крайнев взял. Ее смастерил Семен из двух разбитых артиллерийских передков, использовав оси и колеса. (Семен неоднократно ездил к месту боя подбирать полезные для хозяйства вещи.) Повозка получилась легкой и прочной, с мягким ходом подрессоренных колес. Немецкий жеребец тащил ее как перышко, не отставая от конников. На словах повозка предназначалась для припасов группы, но Крайнев и Саломатин молчаливо понимали: для раненых. Или, того хуже, убитых…
Держались малоезженых дорог. Все бойцы, выехавшие на операцию, помимо белых повязок, имели удостоверения полицейских — Крайнев позаботился. Но это было прикрытием в Городском районе. В другом запросто могли поинтересоваться: с какой радости чужие полицейские шныряют не по своей территории? К шоссе добрались затемно. Переночевали в лесу. Костры Саломатин разводить запретил, спали на еловых лапках, уложенных прямо на мерзлую землю, тесно прижавшись друг к другу. Ночами крепко подмораживало, в лесу лежал снег, к утру все продрогли до синевы. Утренняя зарядка, безжалостно проведенная железным комбатом, согрела людей, но не полностью. Крайнев уговорил Саломатина разжечь костер: день, сухой хворост заметного дыма не даст, а запах не насторожит: в сельской местности по утрам повсеместно топят печи — поди, разберись, откуда тянет. Попили горячего чаю (Крайнев отжалел из своих запасов), позавтракали хлебом с салом. Люди ожили. Теперь предстояло самое главное: найти патруль фельджандармерии.
Планируя операцию, Крайнев исходил из простой мысли. Военная полиция не может дежурить только у крупных городов, наверняка прикрывает и крупные перекрестки. В Городе ему удалось раздобыть карту области, еще советскую. Как водилось в те времена, карта врала — для введения в заблуждение врага: истинные расстояния не соответствовали действительным, перекрестки оказались не там, где были обозначены. Современную ему карту Крайнев использовать не мог: изменилась местность, пролегли другие пути. Теперь, ругаясь, он проклинал большевистскую шпиономанию. Когда началась война, выяснилось, что немцы располагают точнейшими картами СССР, а советские врут даже секретные — одни и те же люди составляли. Из-за карты операция затягивалась. Отряд двигался по лесным дорогам параллельно большаку. Оттуда периодически доносился гул моторов: дорога на восток была оживленной. Время от времени кто-нибудь из бойцов забирался на дерево, выглядывая перекресток. До него, как позже выяснилось, оказалось километров десять, отряд продирался к нему полдня. Когда боец на дереве, наконец, подал долгожданный сигнал, Крайнев в нетерпении побежал к опушке и выглянул из-за кустов.
Перекресток был пуст. Не было ни стационарного поста, ни мобильного — только голая мостовая. Не веря глазам, Крайнев долго обшаривал глазами местность, ища признаки жизни, но так ничего не нашел. Прибежавший следом Саломатин при виде такого облома, только сплюнул.
— Пошли обедать! — сказал сердито. — В животе кишки концерт играют.
Они мрачно перекусили и стали совещаться. Ситуация вырисовывалась грустная. До очередного крупного перекрестка, если верить советской карте, было километров десять, но, учитывая подлость ее составителей, — все двадцать. До темна не дойти. К тому же не факт, что там окажется наряд военной полиции.
— Что мудрим?! — сказал Саломатин. — Устроим засаду на опушке, выберем подходящий грузовик и ударим залпом! Если кто уцелеет, добьем! Груз наш!
— Какой! — возразил Крайнев. — Запчасти к танкам? Или, скажем, немецкие газеты? Оно нам нужно? А если в кузове взвод солдат? За брезентом не видно… Нескольких убьем, остальные крошку из нас сделают! Воевать они умеют.
— Говорил: надо батальоном! — вздохнул Саломатин.
— Есть идея! — успокоил Крайнев. — Зачем нам за ними гоняться? Пусть сами едут!
Идея Саломатину понравилась. Он даже переоделся в немецкий мундир, что собирался сделать в последний момент. Мундир Крайнев выменял в Городе на самогонку у знакомого ефрейтора. Форма оказалась старой, ношенной (потому-то и отдали), к тому же летней. Ефрейтор был высок и широк в плечах, на Саломатине форма сидела, как парашют на корове, но для роли, которую ему предстояло сыграть, так было лучше. Немецкую шинель заменило гражданское пальто, которое в нужный момент требовалось расстегнуть, а форменная пилотка неопровержимо изобличала в Саломатине переодетого немецкого солдата. Недалеко от стоянки бойцы обнаружили выходившую на большак проселочную дорогу, заросшую, но вполне широкую, чтоб пропустить не только повозку, но и грузовик. На высокую осину, росшую поблизости, отрядили бойца с биноклем, который должен был подать условленный сигнал, и стали ждать.
Крайнев с комбатом затаились на опушке, провожая завистливыми взглядами каждый одинокий грузовик. Движение по большаку было интенсивным: через каждые двадцать-тридцать минут следовала машина или колонна грузовиков. На запад катили главным образом порожние грузовики, обратно — груженые. Крайнев невольно подумал, что риск нарваться на случайную колонну в ходе операции велик, им придется действовать очень быстро. Но рискнуть очень хотелось, скитания по лесу надоели. На охоте ему приходилось скрадывать зверя и дольше, но там не было тягостного ощущения опасности. Только азарт.
Ждать пришлось долго. Стоял пасмурный холодный день, и Крайнев, поминутно бросая взгляд на циферблат часов, стал думать о том, что скоро стемнеет. Значит, еще одна ночь в лесу или бесславное возвращение в Кривичи. Умом Крайнев понимал, что далеко не все военные операции проходят так, как планировались, чаще как раз совсем не так. С какой стати надеяться, что повезет? Однако было обидно. Горестные мысли прервал наблюдатель. Скатившись с дерева, он подлетел к засаде.
— Едут!.. Мотоцикл!.. Двое…
— Бляхи на груди есть? — спросил Крайнев.
— Не видел! Далеко…
— Все равно! — отрубил Саломатин, поднимаясь. — Начали! А ты!.. — он зверем глянул на наблюдателя. — Марш на пост! Кто велел спускаться? Вдруг следом машина?…
Наблюдатель ласточкой порхнул к осине, а на большаке спустя минуту появилась повозка. Повозкой управлял дюжий мужик в кожухе (сержант Седых, самый сильный и проворный в батальоне). На соломе, спиной к вознице, развалившись, сидел Саломатин. Пальто его было расстегнуто, открывая военный мундир, в руке «немец» держал початую бутылку самогона. Размахивая бутылкой, «немец» орал песню. Несмотря на серьезность ситуации, Крайнев едва не сложился от смеха. Саломатин долбил детскую рождественскую песенку — другой, видимо, не помнил. Пел он ужасно: фальшивил, запинался, постоянно возвращался к началу. В самом деле, бесшабашный гуляка!
Они успели. За подъемом послышался треск мотора, и на большаке появился мотоцикл с коляской. За рулем сидел немец в длинной шинели, второй занимал коляску. Оба в пилотках, не офицеры. На груди овальные железные бляхи. Дождались!
Немцы заметили необычную сцену на дороге и стали притормаживать. Поравнявшись с повозкой, немец в коляске сделал вознице знак. Тот послушно натянул вожжи. Немец слез на мостовую и направился к Саломатину. Тот, делая вид, что только сию минуту заметил опасность, стал кутаться в пальто. Немец заговорил. С опушки Крайнев не мог разобрать слов. Видел, как Саломатин растерянно шныряет глазами по сторонам, как самый настоящий, застигнутый врасплох дезертир. Немец повысил голос, приказывая слезть на дорогу. Саломатин отчаянно закрутил головой. Немец отступил на шаг.
«Возьмется за автомат — стреляю!» — подумал Крайнев, поднимая карабин. Рядом напряженно смотрел в прорезь прицела Стецюра, лучший стрелок Саломатина — у него на мушке другой немец. «Бить только в голову! — мысленно напомнил себе Крайнев. — Дырки в шинели — провал».
На их счастье стрелять не пришлось. Немец, сдвинув автомат за спину, ухватил Саломатина за шиворот.
— Найн! Найн! — завопил мнимый дезертир, вцепившись в ограждение повозки. Фельджандарм тянул дезертира к себе, но Саломатин не поддавался, изо всех сил вцепившись в телегу.
Привлеченный шумом, второй немец оставил мотоцикл и отправился на помощь. В ту же минуту Седых мягко соскользнул с повозки, в два шага настиг немца, могучим движением вскинул его над головой и швырнул на булыжную мостовую. Раздался глухой удар и ком тряпья, только что бывшего живым человеком, застыл на дороге. Немец, возившийся с Саломатиным, не успел отпрянуть. Комбат метко заехал ему сапогом в подбородок, затем, соскочив, добавил припрятанной в соломе кованной сапожной лапой. Старший лейтенант и сержант, не тратя времени, бросили тела в телегу. Седых потянул за вожжу, разворачивая повозку, Саломатин прыгнул в седло все еще тарахтящего мотоцикла…
— Раздеваем! — велел Саломатин, когда засада скрылась в кустах, и тела скинули на землю. — Быстро! — показывая пример, стал расстегивать пуговицы на шинели убитого немца. Крайнев принялся за другого. С непривычки получалось плохо, подскочивший Седых помог. Трупы раздели до белья, и в этот момент Крайнев заметил, что «его» немец дышит. Подозвал Саломатина.
— Седых! — приказал комбат, указывая на немца. Крайнев опомниться не успел, как сержант схватил винтовку и без замаха вогнал штык в грудь немца. Тот вздрогнул и засучил ногами. Крайнев невольно отвернулся.
— Не видел ты, как они нас в лагере! — сказал Саломатин. — Одевайся!
Спустя пять минут патруль немецкой военной полиции стоял на обочине большака. Крайневу достался мундир фельдфебеля (тот был выше ростом), Саломатину — унтер офицера. Оба не имели понятия, как работает фельджандармерия, но, не мудрствуя лукаво, решили действовать по-советски: младший по званию останавливает, старший — задает вопросы. Это было правильно еще и потому, что по-немецки Крайнев говорил лучше. Крайнев чувствовал себя неловко. Мундир оказался тесноват, но напрягало не это. Удар сапожной лапы разбил фельдфебелю голову, пилотку с изнанки залило кровью. Как ни протирал ее Крайнев соломой с повозки, а затем тряпкой, влажное пятно осталось. Сейчас Крайнев ощущал его кожей головы и невольно ежился.
Наблюдатель с осины подал знак, фальшивый патруль насторожился. Из-за поворота послышался гул моторов, на большаке показалась колонна. Саломатин выругался, Крайнев едва не показал наблюдателю кулак — велено было при появлении колонны не свистеть, а ухать, как сова. Теперь поздно прятаться!
Водитель передней машины заметил патруль и стал притормаживать. Крайнев, напустив на лицо безразличие, молча смотрел на подъезжавший грузовик, и, когда тот почти поравнялся с ними, лениво махнул рукой: «Проезжай!» Мотор «мана» взревел, как показалось Крайневу, радостно, грузовик торопливо миновал патруль, следом потянулись такие же неуклюжие, крытые брезентом тяжело груженые туши. «Одна, две, три, четыре…» — мысленно считал Крайнев. «Сколько добра на войну идет!» — вспомнились слова Семена. В прогалинах незакрытого брезента над задними бортами он видел ребристые стальные бочки, штабеля ящиков, какие-то тюки… «Топливо, боеприпасы, амуниция, — мысленно оценивал груз. — Заправят танки, пополнят боеукладки, оденут-обуют солдат… После чего вновь пойдут крошить наших. Может, в самом деле, стоило привести батальон? Размолотить, перестрелять, сжечь! Хоть какая-то помощь фронту…»
Он не додумал. Последний грузовик едва скрылся за подъемом, как с осины вновь послышался свист. Неоднократный. Не удовлетворившись свистом, наблюдатель на осине махал руками. Саломатин махнул в ответ: «Поняли! Поняли!», достал из кобуры ТТ и сунул в карман шинели. Крайнев проделал то же с трофейным «люгером». Саломатин, не доверявший незнакомому оружию, не задумываясь, отдал трофей напарнику. «Шмайсеры» оба закинули спину, чтоб не насторожить немцев.
Грузовик, выскочивший из-за поворота, ехал быстро — судя по всему, догонял ушедшую вперед колонну. Крайнев мысленно похвалил наблюдателя: заметил, оценил остановку! В следующий миг завизжали тормоза: Саломатин, шагнув на дорогу, поднял руку. «Ман» остановился впритирку с патрулем. Дверца распахнулась.
— Папирен! — потребовал Крайнев.
Сидевший рядом с водителем унтер-офицер, протянул ему солдатскую книжку, затем, не дожидаясь напоминания, передал документы водителя. Крайнев молча сунул их в карман шинели.
— Выйти из машины!
— Что-то случилось, господин фельдфебель? — спросил унтер-офицер.
— Здесь вопросы задаю я! — рявкнул Крайнев. — Исполнять!
Саломатин красноречиво потянул из-за спины автомат. Водитель и экспедитор выскочили из кабины и вытянулись перед Крайневым.
— Сколько солдат в кузове?
— Трое.
— Всех сюда!
Саломатин метнулся к заднему борту с автоматом наперевес.
— Оружие оставить! — услыхал его голос Крайнев и порадовался сообразительности напарника. Вскоре пятеро немцев стояли у борта. Выглядели они испуганно: смотрели в землю, переминались с ноги на ногу. Это было странно. Как ни грозна немецкая фельджандармерия, но чтоб так пугаться?
— Груз? — спросил Крайнев.
— Амуниция девятой бронетанковой дивизии! — доложил унтер офицер. — Обмундирование, обувь, теплые вещи. На фронте холодно! — пожаловался немец.
— Проверь! — кивнул Крайнев Саломатину.
Лица у немцев вытянулись. Скоро Крайнев понял причину. Саломатин забрался в кузов, обратно появился не один. На мостовую следом за ним спрыгнула девушка, как успел разглядеть Крайнев, совсем юная: лет восемнадцати. Одежда на ней была разорвана, под глазом багровел синяк.
— Это кто? — рявкнул Крайнев, все понимая.
— Господин фельдфебель! — вытянулся унтер-офицер. — Я знаю, что русских запрещено подбирать в целях сохранения тайны. Но мы не собирались отпускать ее живой! Камрады позабавились бы немного, потом пристрелили. Мы с фронта, давно не видели женщин.
— Если б с твоей сестрой позабавились, а потом пристрелили? — спросил Крайнев, чувствуя, что сатанеет. — Тебе понравилось бы?
Унтер-офицер удивленно глянул на него и неуверенно потянулся к кобуре. Не успел. За машиной послышался топот, и на дорогу вылетел отряд Саломатина со штыками наперевес — комбат вовремя дал знак.
— Русиш! — заорал унтер-офицер, лапая кобуру.
Саломатин не успел дать команду. Бойцы, на мгновение замершие перед шеренгой безоружных немцев, увидели реальную опасность и дружно шагнули вперед. Штыки с хрустом вонзились в мягкие тела, затем взметнулись приклады. В этот раз Крайнев не отвернулся. Затем шагнул к девушке.
— Дяденьки, не убивайте! — заголосила она.
— Заткнись, дура! — прикрикнул Крайнев, инстинктивно понимая, что именно такой тон сейчас уместен. — Не видишь, русские мы?! Как в машину попала?
— Дорогу хотела перейти, в деревню шла. Стояла, ждала, пока машины проедут. Последняя остановилась и меня затянули. Били…
— Далеко отсюда?
— Верстах двух.
«Вот почему они отстали, — понял Крайнев. — Девочка нам помогла».
— Как зовут? — спросил мягче.
— Аня.
— Дорогу домой найдешь?
Аня закивала.
— Тогда иди и забудь, что здесь видела. Постой! — Крайнев повернулся к Саломатину. — Дай ей прикрыться!
— Сам бы не догадался! — пробурчал комбат, вытаскивая из кузова немецкую шинель. — Держи! — он бросил ее Ане. — Лесом домой пробирайся, пигалица, про дорогу забудь. Волков не бойся. Зверь добрее фашистов…
Обратно возвращались с ветерком. Планируя операцию, Крайнев рассчитывал в случае удачи, вьючить груз на лошадей, но теперь передумал. Широкие колеса грузовика не оставляли следов на замерзшей грунтовке, к тому же от шоссе следовало убраться поскорее. Ну, проедет грузовик ночью через деревню, что из того. Деревенские подумают, что немцы, и попрячутся. Если кто и решится разглядеть непрошенных гостей, так темень! К тому же повалил снег, густой, с метелью, мгновенно заметавшей следы. Лучше и придумать нельзя!
В вещах жандармов нашлась подробная карта, по ней быстро проложили маршрут. Походный ордер выстроился так: впереди, освещая дорогу фарами, ехал грузовик с Саломатиным за рулем, следом скакали бойцы, завершал колонну Крайнев на повозке. Мотоцикл с превеликим трудом затащили в кузов, Саломатин ни за что не хотел расставаться с трофеем. Раздетые трупы немцев бросили в лесу, прикрыв наспех срубленными ветками. Катили тихо. Разбитая грунтовка не предполагала большой скорости, да и Саломатин помнил о небеспредельных конских силах, поэтому особо не газовал. Однако в темноте, да еще метельной круговерти, казалось, что они несутся со сказочной скоростью. Крайнев даже запел, прикрываясь от снежинок, норовивших заскочить в рот. Получилось! Ай как гладко! Ни одного раненого, даже поцарапанного! Взят груз, транспорт, убито пятеро немцев — и все без единого выстрела! Ай да Крайнев, ай да сукин сын! Как спланировал! Умница! Молодец! Везунчик! Саломатин, конечно, тоже молодец…
Автоматная очередь полоснула, когда они проехали полпути. «Ман» скрылся за пригорком, конники и повозка находились на подъеме, когда дробно простучало из автомата, а затем часто-часто застучали винтовочные выстрелы.
— Твою мать! — выругался Крайнев, срывая с плеча трофейный «шмайсер».
Не приходилось сомневаться: Саломатин наскочил на засаду. Вот тебе и везунчики! Откуда здесь немцы?…
Повозка взлетела на пригорок, и взгляду Крайнева открылась картина происходящего. Грузовик съехал в кювет и остановился, освещая фарами заснеженное поле, в полосах света мелькали какие-то тени, вспыхивали огоньки выстрелов. Бойцы Саломатина, развернувшись в цепь, скакали к «ману», стреляя на скаку.
— Спешиться! — закричал Крайнев, понимая, что его все равно не услышат. — Не попадете ведь…
Бойцы сами догадались — сказалась подготовка. Подскакав к грузовику, они побросали коней и, упав вдоль дороги, стреляли, не переставая. Из-под грузовика, судя по плясавшему на конце ствола пламени, длинными очередями бил автомат. Второй «шмайсер» был у Саломатина. «Жив!» — понял Крайнев, теплея сердцем.
Повозка подлетела к месту засады, Крайнев соскочил в кювет и упал животом на бруствер, выискивая цель. Однако с поля не стреляли — вспышек не было видно. Постепенно затихала и стрельба рядом — бойцы тоже никого не видели. Крайнев стал обшаривать взглядом поле. Пусто. Только в метрах двадцати, хорошо различимый в свете фар, лежал убитый. Ничком. На нем была шапка-ушанка и торчащий за плечами горб вещмешка.
— Господи! — воскликнул Крайнев. — Прекратить стрельбу! — закричал он что есть сил, хотя бойцы и без того перестали клацать затворами.
— Ты чего? — вылез из-под грузовика Саломатин.
— Наши!
— Какие здесь наши?
— Гляди!
Крайнев выбрался из кювета и, не думая о том, что представляет собой отличную мишень, побежал вперед. Следом, не сговариваясь, потянулись Саломатин с бойцами. Оказавшись возле убитого, Крайнев перевернул тело. На мертвом была шинель советского образца, сапоги и армейская шапка-ушанка, завязанная под подбородком. Крайнев, склонившись, расстегнул шинель. Форма под ней оказалась красноармейской. Саломатин рядом молчал. Крайнев подобрал выроненную убитым винтовку. Самозарядная Токарева, попросту СВТ. «Вот почему огонь был плотным! — подумал Крайнев. — Две-три СВТ молотят, как полдесятка обычных винтовок…»
— Откуда я знал! — сказал Саломатин в ответ на его взгляд. — Только начал спускаться, как дали из автомата по кабине! Затем из винтовок! Чуть ниже и все, покойник! Затормозил, выскочил… Откуда здесь наши?
— Они тоже так думали, — сказал Крайнев. — Кто может ехать ночью по оккупированной территории? Только немцы…
— Стецюру убили, — доложил подошедший Седых, — двое ранены…
— Твою мать! — выругался Саломатин. — В цепь! Прочесать поле! Собрать мертвых и раненых! Не ходите просто так! Кричите по-русски, чтоб не стреляли. Хотя все равно не поверят, — добавил вполголоса.
Крайнев молча обыскивал убитого красноармейца. Документов при нем не оказалось. Форма и сапоги выглядели если не новыми, то крепкими. Не похоже, чтоб убитый пробирался из окружения, ночевал по лесам да стогам. Крайнев вновь перевернул тело, стащил вещмешок, развязал. Внутри ровными рядами лежали завернутые в темную бумагу толовые шашки.
— Твою мать! — сказал Крайнев, садясь в снег. — Твою мать…

15

Болела нога. Ниже колена жгло и дергало, словно в голень втыкали раскаленный гвоздь, и раз от разу — все сильнее. Ильин открыл глаза. Вокруг был полумрак. Он разглядел дощатый потолок, оштукатуренные и побеленные стены, белую дверь вдали. Руки его ощутили грубую поверхность шерстяного одеяла и льняную простынь под ним. Он лежал на койке, обычной, стальной, каких навидался по госпиталям, но это был не госпиталь. Небольшая комната с одним окном и дверью. Незнакомая.
Он напрягся и сел. От усилия боль вспыхнула в голове: будто там долгое время таился кипяток и сейчас колыхнулся, облизывая изнутри кости черепа. Ильин даже ощутил движение раскаленной жидкости. Он переждал приступ, перевел дух, а затем осторожно стащил одеяло. Он лежал в одном белье, на левой ноге кальсонина обрезана до колена, а голень забинтована. Ильин пошевелил пальцами раненой ноги — двигались. Перелома нет, но кость задета — иначе не дергало бы. Он потрогал голову — там тоже бинт. Он ощупал повязку и сморщился, когда нашел рану. Кольнуло, но терпимо. Контузия, задело по касательной…
Шипя от боли, он встал и кое-как проковылял к окну. За занавеской виднелся двор, большой, и крыльцо, у которого толпились люди. Ильин присмотрелся. Женщины, дети, двое мужчин в фуфайках. Ни на ком военной формы. Люди, похоже, ждали, приема. Больница? Его привезли в больницу? Куда?
Внезапно Ильин увидел мужчину. Незнакомец шел, заложив руки в карманы шинели знакомого цвета «фельдграу», но почему-то с красноармейской пилоткой на голове. Странно одетый военный подошел к крыльцу, толпа перед ним расступилась, он по-хозяйски вошел в открытую дверь. Ильин сообразил, что этот визит как-то связан с ним и заковылял обратно. В этот момент дверь отворилась.
Вошел не военный, а женщина в белом халате, молодая и очень красивая.
— Кто разрешил вставать?! — спросила она сердито.
Ильин не ответил. Женщина помогла ему добраться до койки, укрыла одеялом и заставила выпить таблетку. Ильин послушно проглотил, женщина ушла. Ильин лежал, чувствуя, как уходит боль. «Таблетка! — понял он. — Быстро подействовала. Но где я?» Ответа на этот вопрос не было. Оставалось ждать. И думать…
— Вылет послезавтра! — сказал Корпачев, едва Ильин вручил справку из госпиталя.
— Как? — растерялся лейтенант.
— У меня нет других специалистов! — окрысился майор госбезопасности. — Убиты, пропали без вести, лежат по госпиталям. Зато есть приказ: мост взорвать к шестому декабря! Не выполню — трибунал! Надо, Сережа, — вдруг сменил тон Корпачев. — Не мне — Родине! Догадываешься, почему к конкретному числу? Тысячи жизней спасем! Кто, кроме тебя? Ты же столько этих мостов…
— Три.
— Пусть три. Но ты их взорвал. Другие не умеют.
— А люди?
— Дам двух хороших ребят. Вчера завербовали…
Ильин вздохнул. В прошлый раз были завербованные. Пока он прилаживал заряд под фермой моста, они охраняли подход. Мост остался на занятой врагом территории, немцы не успели выставить охрану. Завербованные разбежались, едва показался патруль. Немцы подкатили на мотоцикле и принялись хладнокровно расстреливать диверсанта, чья фигура на опоре великолепно просматривалась с берега. Пришлось прыгать в реку, плыть, борясь с течением, тащившим его прямо к противнику. Он не смог выгрести, его несло прямо под пули, но в этот момент грохнуло. Горячие обломки засыпали реку и берег, немцы попадали. В этот миг его протащило мимо. Кусок острого металла воткнулся ему в плечо, но это было лучше, чем немецкая пуля. Потом он двое суток пробирался в своим, босой (в воде сапоги пришлось сбросить), раненый, прячась в кустах, как заяц, при виде любого человека в форме. Свои встретили неласково. Завербованные, спасая шкуру, наплели три короба. Хорошо, что воздушная разведка разрушение моста подтвердила…
Завербованные, Белькевич и Спешнев, сержант и рядовой, оказались хорошими ребятами. Комсомольцы, в НКВД из стрелковой части попросились не ради дополнительного пайка, а из горячего желания быстрее сразиться с врагом. Чистые и наивные, они готовы были умереть, но толку от их желания было мало. Умереть не трудно и на передовой. В тылу врага нужно умение, хладнокровие и точный расчет. У каждого из завербованных за плечами имелась обычная стрелковая подготовка, больше ничего. Самое то для диверсанта…
Забросили их такие же «специалисты». После того, как группа благополучно приземлилась и спрятала парашюты, Ильин дождался утра, подкараулил на дороге местного пацаненка и, притворившись окруженцем, выспросил, в какие места их занесло. Информация впечатлила — летуны промахнулись на всю ширину души. Им предстояло форсированным маршем преодолеть по территории, занятой противником, больше ста километров, причем идти по ночам, потому что днем в таких обстоятельствах передвигаются полоумные любители горячих встреч с фельджандармерией. К счастью, немцы ночами сидели в казармах, а местное население — по домам. Можно было использовать дороги, что куда лучше, чем лесные тропинки, способные завести неведомо куда. Ребята попались выносливые, терпеливые, за две ночи они преодолели половину пути. Дорогой Ильин прикидывал, как осуществить диверсию, учитывая малочисленность своей группы. У моста, самое малое, двое часовых. Бесшумно не снимешь, придется стрелять. До станции два километра, услышат. Он не успеет заложить заряд. Вернее успеет, но бежать будет поздно. В этот раз с опоры не спрыгнешь — реки замерзли. Это будет его последний мост.
Смерти Ильин не боялся, разучился за пять месяцев войны. Страшнее было не выполнить задание. Несколько танковых дивизий, переброшенных под Москву, раздавят наступающую Красную Армию, заставят ее бежать, как уже не раз было, что того хуже — немцы на плечах отступающих ворвутся в столицу… И все из-за него! Если не получится с мостом — лучше застрелиться сразу. Не простят. Что до смерти… Задание не предусматривало возвращения группы. Прощаясь, Корпачев дал ему подпольную явку в областном городе, ныне центре немецкого округа. Теоретически предполагалось, что, успешно взорвав мост, лейтенант госбезопасности Ильин с двумя бойцами вольется в ряды подпольщиков. И Корпачев, и Ильин прекрасно понимали: не вольется! Даже не доплывет…
«С двумя часовыми справимся, — размышлял Ильин. — А если с каждой стороны по пулеметному гнезду?» Он не находил ответа на этот вопрос и злился. Злость заставила забыть осторожность. Ночью повалил снег, задула метель, у всех троих отчаянно мерзли уши — Ильин разрешил Белькевичу со Спешневым завязать ушанки под подбородком. Затем не выдержал сам. Немцы ночью по глухим дорогам не ездят, это знают даже обозники. Никто не услышал шум мотора, и грузовик свалился на них, как немецкий пикировщик на колонну беженцев.
Будь это лес, они бы спрятались. Но вокруг простиралось поле. Ильин сдернул с плеча ППД, дал длинную очередь по кабине. Ослепить, заставить съехать в кювет, пока немцы сообразят, что к чему, расчухаются, они успеют скрыться! Но подвел комсомольский задор и зов сердца завербованных. Обрадовавшись настоящему бою, Белькевич со Спешневым, вместо того, чтоб бежать со всех ног, дружно ударили из СВТ. Ильину пришлось орать, приказывать, толкать в плечи. В поле! Подальше! Там темнота, снег, спасение. Пока он суетился, подскакала кавалерия…
За дверью послышались шаги. Ильин притворился спящим, потихоньку подглядывая из-под прикрытых век. Вошли двое мужчин. Они притащили столик, по-хозяйски придвинув его к самой кровати, затем принесли два стула. Расселись. Одного из гостей Ильин узнал — это он шел через двор в немецкой шинели. Теперь на незнакомце была красноармейская форма, поношенная, местами заплатанная, но чистая. В петлицах виднелись матерчатые красные кубики — старший лейтенант. Второй одет в штатский костюм, не новый, но крепкий. Гости разложили на столике карту («Моя!» — догадался Ильин) и вопросительно уставились на раненого. Ильин плотно прикрыл веки.
— Хватит прикидываться! — услышал Ильин и догадался, что это старший лейтенант. — Только что по комнате прыгал.
— Думает, что мы немцы, — сказал второй гость.
— Ага! — возразил командир. — Немцы б его на простынку уложили, таблеточку принесли… Не видал он мехдвор!
Ильин не понял, причем тут мехдвор, но глаза открыл.
— То-то! — буркнул старший лейтенант.
— Моя фамилия Брагин, — сказал гость в штатском. — Интендант третьего ранга. Это старший лейтенант Саломатин, командир партизанского отряда…
— Батальона! — поправил коренастый.
— Батальона, — согласился «интендант».
— Партизаны? — не удержался Ильин. — Вы нас отбили?
— Какой «отбили»? — взвился Саломатин. — Мы ехали с операции, когда вы начали стрелять! Какого х…, спрашивается?! Мешали мы вам? Шли бы своей дорогой, расп…дяи, раз сюда занесло! В войну поиграть захотелось?! Поиграли… Стецюру убит, двое раненых по хатам валяются…
— Он сидел за рулем грузовика, — пояснил Брагин, кладя ладонь на плечо старшего лейтенанта. — Пуля у виска просвистела…
«Промахнулся!» — подумал Ильин с сожалением.
— Где Белькевич и Спешнев? — спросил он и тут же прикусил язык: проболтался.
— Убиты! — сказал Брагин. — Вчера хоронили.
«Как вчера?» — удивился Ильин и вдруг понял: он пролежал без сознания сутки. Даже больше.
— Грузовик — в решето! — все не мог успокоиться Саломатин. — Мотоцикл в кузове — решето! Пришлось бросить. Форма трофейная — в дырках. Груз на конях везли, сами пехом. Еле живыми притопали. Часть формы выкинули… Такую операцию проср…ли! А все из-за каких-то долбо…ов…
— Мы собственно не за этим, — прервал его Брагин. — Ваше звание? — спросил Ильина.
«Начинается! — понял Ильин и сжал губы. — Никакие они не партизаны! Немецкая полиция. Сейчас будут в следователей играть. Один злой, другой добрый. Знаем…»
— Так как? — повторил Брагин.
— Будто не ясно? — встрял Саломатин. — Петлицы спорол, а гимнастерку диагоналевую оставил. Фронтовикам такие не дают. НКВД, командный состав.
«Умный, гад!» — понял Ильин.
— Можете не отвечать на этот вопрос, — продолжил Брагин. — В данный момент не существенно. Нас интересует ваше задание.
«Еще чего!»
— Мы сорвали вам операцию, — пояснил Брагин. — Раз так случилось, обязаны выполнить вместо вас. Отсюда интерес.
«Рассказывай!»
— Молчит! — заключил Саломатин. — Может, дать разок?
— Сиди! — окоротил его Брагин. — У немцев набрался? Красный командир…
Саломатин насупился, а Брагин, придвинув к себе карту Ильина, стал задумчиво водить по ней пальцем.
— На склад нацелиться они не могли, — сказал задумчиво. — Большой только в округе. Охраняют сильно, втроем не подобраться. Подпольщики в помощь? Вряд ли… Нет у подпольщиков такой силы, время не пришло. Значит, мост. (Ильин внутренне охнул.) На карте их три: два железнодорожных и один автомобильный. Ты б какой выбрал?
— Этот! — ткнул Саломатин в карту.
— Почему?
— Автомобильный. Видел, сколько грузовиков на шоссе? Гонят на фронт оружие, амуницию, технику.
— Ход мыслей правильный, но и немцы так думают. Мост наверняка надежно прикрыт. Взвод, а то и рота фельджандармерии. На километр не подойдешь! Да и незачем.
— Почему?
— Морозы! Реки встали, лед толстый, временную переправу можно наладить за день. Тем временем взорванный мост починят…
— Значит, железнодорожный?
— Куда вероятней. Поезд по льду не пустишь!
— Какой из двух?
— Гляди! Один мост — на прямой дороге к Москве, второй — на рокадной, из Ленинграда.
— Тут и думать нечего — на прямой.
— Я б подумал, — не согласился Брагин. — Когда был в округе, толкался у железнодорожного вокзала — рынок там. Долго был, а поездов нету. Немцы слабо используют железную дорогу, больше автотранспорт. Смысл рвать? Грузы перебросят машинами.
— Получается, рокадный вовсе не нужен! — заключил Саломатин. — Какое по этой дороге движение?
Брагин замолчал, барабаня пальцами по карте. Внезапно глаза его блеснули.
— Какое сегодня число?
— Первое декабря! — удивился Саломатин.
— Правильно. Знаешь, что будет через пять дней?
— Нет.
— Красная Армия начнет наступление под Москвой!
Ильин охнул вслух, но гости не обратили внимания. Саломатин изумленно смотрел на Брагина, а тот увлеченно водил пальцем по карте.
— Наступление будет таким сильным, что немцы побегут. Срочно понадобятся резервы. Где взять? На западе у них ничего, без того бросали в бой последнее, хотелось перед фюрером прогнуться и парадом по Красной площади. Выход: снять части с другого фронта! Самая ближняя и сильная группировка под Ленинградом. Для удержания блокады города много сил не требуется, можно перебросить несколько дивизий, в том числе танковые. Как быстро доставить их к Москве?
— По этой дороге! — указал Саломатин на черную линию.
— А тут мост! — довольно засмеялся Брагин.
— Рвем! — подвел итог старший лейтенант.
— Не умеем, — вздохнул индендат.
— Что там уметь? Воткнул шнур во взрыватель, взрыватель — в шашку и поджигай!
— А шашку куда? Река широкая, мост двухпролетный, как минимум. Куда закладывать? Под береговую опору или центральную?
Саломатин засопел.
— Под центральную! — внезапно сказал Ильин.
Гости дружно уставились на него.
— Лучшее место — на быке, где сходятся два пролета. Сильный взрыв сбросит ферму в реку, а если повезет — то обе. Поднять и отремонтировать — долго и трудно. Месяц может уйти…
— Вот и выяснили! — сказал Брагин, поднимаясь. — Выздоравливайте… — он вопросительно смотрел на раненого.
— Ильин! Лейтенант госбезопасности Ильин!
Гости вышли, Ильин устало откинулся на подушку. Голова побаливала, но он мысленно повторил несколько раз адрес явочной квартиры и пароль. На душе у него было спокойно. Нельзя загадывать, но, возможно, в этот раз он доплывет…
— Откуда знаешь про наступление? — спросил Саломатин, когда они с Крайневым закурили во дворе.
— Предположил, — пожал плечами Крайнев.
— Темнишь! — не согласился Саломатин.
— Темню! — не стал спорить Крайнев.
— Хоть бы отогнали! — вздохнул Саломатин.
— Отгонят! — успокоил Крайнев. — Километров на двести. Мы поможем.
— Сколько возьмем людей?
— Зависит от длины моста.
— ???
— Объясню! — сказал Крайнев, обнимая комбата за плечи. — Думаю, охрана там квелая. Железная дорога используется мало, немец бродит непуганый. Помнишь, на большаке?
Саломатин улыбнулся. Впервые за два дня…

* * *

Унтер-офицер Штойбер опустил бинокль. Лица приближавших к мосту кавалеристов уже можно разглядеть невооруженным взглядом. Отряд двигался цепочкой: первый всадник торил дорогу в глубоком снегу, копыта следующих коней утаптывали ее. Уже не оставалось сомнений — идут к мосту. Штойбер скосил взгляд: Фромм настороженно следил за гостями, двигая стволом станкового МГ. Унтер-офицер усмехнулся: мальчишке повсюду видятся большевики! Откуда они здесь?
Отряд приблизился к насыпи и остановился. Передний всадник соскочил в снег и стал подниматься. Штойбер разглядел стальную бляху на его груди и фельдфебельские нашивки. Внутренне подобрался. Гость остановился в шаге от бруствера из мешков песка гнезда и небрежно поднес руку в перчатке к пилотке.
— Фельдфебель Шульце, третья рота полка фельджандармерии.
Штойбер представился.
— Холодно! — передернул плечами гость. — Чертовы морозы!
— О, да! — поддержал Штойбер.
Гость неодобрительно глянул на погасший костер у поста («Чертов Фромм!» — мысленно выругался Штойбер) и отстегнул от пояса флягу. Приложился к горлышку.
— Шнапс! — пояснил Штойберу. — Только им и согреваюсь. Хотите!
Штойбер осторожно взял флягу. Шнапс был холодный, мягкий с приятным хлебным вкусом. «Везет полевым патрулям! — подумал Штойбер, делая большой глоток. — Заскочили в деревню, раздобыли добрый шнапс. На станции такой не найдешь!» — он протянул флягу владельцу.
— Пейте еще! — махнул тот рукой. — Скоро буду в тепле, а вам еще мерзнуть.
Штойбер не позволил себя упрашивать. Фельдфебель попался не жадный, настоящий камрад. Горячая волна растеклась по телу унтер-офицера. Фромм смотрел на него с завистью. «Будешь внимательней за костром следить!» — злорадно подумал Штойбер, возвращая флягу.
— Скажите, Штойбер! — сказал фельдфебель. — Вы не видели никого подозрительного?
Унтер-офицер покачал головой.
— Второй день ловим русских диверсантов! — пожаловался фельдфебель. — Говорят, сбросили на парашюте. Не слышали?
— Нет! Мы заступили час назад, никого не видели.
— Может, и не было их! — проворчал фельдфебель. — А мы зря мерзнем?
Штойбер посмотрел вниз. Всадники понуро сидели на конях.
— Почему ваши люди так странно одеты? — удивился он. — Как танкисты?
— Я знаю? — пожал плечами фельдфебель. — Таких дали. Это русские, охранный полк.
— И винтовки у них русские, — заметил Штойбер. — Штыки примкнуты.
— У большевиков так принято, — сказал фельдфебель. — Они даже пристреливают оружие с примкнутым штыком. Нет времени их переучивать. Штойбер, нам нужно на тот берег!
— Не положено! — нахмурился унтер-офицер. — Для прохода людей и животных мост закрыт.
— Мы его не повредим! — улыбнулся фельдфебель. — Спешимся, возьмем коней под узды и пройдем по настилу на тот берег. Две минуты! Если какая из лошадей нагадит, русские приберут.
— Реку можно перейти по льду! — не сдался Штойбер.
— Кони не подкованы! — вздохнул фельдфебель. — К тому же в реке быстрое течение, могут быть промоины. Не хочется купаться в ледяной воде. Что вам стоит, Штойбер?!
«В самом деле!» — подумал унтер-офицер и, помявшись, кивнул.
Фельдфебель сделал знак своим. Отряд мгновенно спешился и стал подниматься по насыпи. Впереди шагал невысокий унтер-офицер со стальной бляхой на груди.
— На той стороне не станут стрелять? — спросил, поравнявшись с постом.
— Фромм! — окликнул рядового Штойбер. — Проводи! Как пройдут — сразу назад. Займешься костром…
Унтер-офицер двинулся за проводником, следом потянулись русские. Выглядели они и вправду жалко. Посиневшие носы, щеки, нахлобученные на уши черные танкистские береты. Русские прятали озябшие руки в рукава шинелей, лица — в поднятые вороты. «Вояки!! — презрительно подумал Штойбер. — Какой с них прок? Отобрали форму у танкистов ради Иванов. Пусть бы в своей ходили! Достаточно белой повязки на рукав».
Фельдфебель стоял рядом с постом, наблюдая, как отряд втягивается на мост, идет по доскам пешеходной дорожки на тот берег, где на необычную процессию с любопытством поглядывали солдаты второго пулеметного гнезда. Когда последний русский поравнялся с фельдфебелем, тот остановил его.
— Смотрите, Штойбер! — фельдфебель снял с плеча высокого, широкоплечего солдата винтовку и протянул ее унтер-офицеру. — Примитивное оружие! Рукоятка затвора торчит вбок, предохранитель тугой, плюс этот штык… Никакого сравнения с «маузером»!
Штойбер пожал плечами: что он, винтовок не видел?
— У русской винтовки есть только одно достоинство: раны от четырехгранного штыка не заживают. Покажи, Седых! — фельдфебель бросил винтовку гиганту.
Штойбер опомниться не успел, как русский сделал выпад. Жгучая боль обожгла грудь унтер-офицера, затопила тело. Штойбер пошатнулся — и все померкло. Фельдфебель, а это был Крайнев, снял с седла вещмешок и веревку и побежал по мосту. Поравнявшись с центральной опорой, он привязал веревку к стальной балке и стал спускаться.
Под мостом гулял ветер. Он раскачивал человека на веревке, мешая соскочить на опору. Крайнев с трудом поймал ногой бетонный краешек, подтянул тело. Зажав свободный конец веревки в зубах (отнесет ветром — и все!), он развязал мешок, вставил запал с бикфордовым шнуром в отверстие верхней толовой шашки. Заложил взрывчатку в место, рекомендованное Ильиным. Извлек из кармана спички, прислушался. Сверху доносился топот сапог и копыт, голоса. Не стреляли. Охранников на том берегу перекололи штыками, он это видел, но кто-то мог остаться в живых. Например, отойти по нужде. Стрельба это плохо. До станции совсем близко…
— Савелий! — раздался сверху голос Саломатина. — Ты скоро?
Крайнев чиркнул по коробку сразу тремя спичками, поднес огонек к краю бикфордова шнура, дождался, пока тот уверенно затлеет. Затем схватил веревку и оттолкнулся от опоры. Его мотнуло вбок, закружило. Он стал подтягиваться на руках. Не получилось. Его раскачивало, приходилось изо всех сил держаться за веревку, а зажать ее ногами не получалось — ноги в сапогах скользили. «А шнур-то горит!» — вспомнил Крайнев и, несмотря на ледяной ветер, спина его стала мокрой.
В следующий миг веревка дернулась, пошла вверх, через несколько мгновений Крайнев спрыгнул на доски настила. Саломатин и Седых бросили веревку.
— Тронулся! — закричал на него комбат. — Крикнуть не мог! Ходу!
Они пробежали мимо поста. Крайнев заметил ноги убитого унтер-офицера, торчавшие в проходе между мешков с песком. С них кто-то успел снять сапоги.
«Звали мы вас сюда?» — зло подумал Крайнев.
Они скатились по насыпи, вздымая вихри снега, заскочили в седла и погнали лошадей. Пригибаясь к шее жеребца, Крайнев подумал, что если запал не сработает, придется возвращаться. Вторая попытка акробатического этюда с веревкой, решиться будет трудно. Надо было использовать два взрывателя. Не подумал…
Горячий ветер ударил всадников в спины, обдал метелью обломков. Грохот взрыва накатился позднее. Рядом с Крайневым кто-то вскрикнул, но с коня не упал. Испуганные лошади прибавили, лес вырастал на глазах. Оглянувшись на скаку, Крайнев заметил: обе фермы сорваны с опоры и обрушились в реку, мост напоминает растянутую букву «М» с пустой бетонной опорой-столбом посередине…
— Здорово! — закричал рядом Саломатин. — Молодец, Савелий! Сделал, как надо!
Крайнев оскалился в ответ. Им предстояло двое суток пробираться в Кривичи, путать следы, вторую ночь подряд ночевать в на морозе в лесу, но на душе было весело.

16

В Кривичи они вернулись засветло. Оставив коня на попечение Саломатина, Крайнев шел по улице, как был: в форме немецкого фельдфебеля со стальной бляхой на шее. Только «шмайсер» оставил в школе, заменив его привычным карабином. Встречные прохожие с любопытством посматривали в его сторону, но не заговаривали. Молча кланялись. Крайнев машинально кивал в ответ. Мысленно он был дома. Сейчас Соня нальет в корыто в корыто горячей воды, сотрет жесткой мочалкой грязь и пот с тела, затем он сбреет трехдневную щетину… Пышущая жаром печь вернет подвижность застывшим на морозе суставам, на столе появится миска горячих щей и бутылка «русиш специалитет». Соня сядет напротив и, подперев подбородок ладонями, будет смотреть, как он ест. Придет миг, когда он не выдержит: бросит ложку и потянется к ней…
У ограды фельдшерского пункта топталось несколько женщин. Завидев Крайнева, они вытянулись, как кошки, учуяв сметану, но Крайнев даже глазом не повел. Сегодня прием закончен…
Соня не встретила его на пороге, он и не ждал — посыльного не отправляли. Протопав по коридору, Крайнев толкнул дверь и замер на пороге…
Соня стояла у койки, словно пытаясь заслонить ее спиной. В глазах ее плескался испуг. Крайнев машинально сделал шаг в сторону, и увидел накрытого одеялом человека. Он тоже заметил гостя. Приподнялся. Некоторое время мужчины молча разглядывали друг друга. Незнакомец был худ, можно сказать, истощен, щеки и кончик носа, обожженные морозом, почернели, но даже такой (Крайнев признал это с горечью) он был красив. Какой-то диковатой, восточной красотой. Затянувшееся молчание нарушила Соня.
— Это мой муж, Яков Гольдберг, — сказала она робко.
Крайнев потянул карабин с плеча.
— Нет! — закричала Соня, раскидывая руки в стороны.
— Тихо, Сонечка!
Гольдберг спустил ноги на пол. Он был в подштанниках (Крайнев со злостью распознал свою запасную пару).
— Соня почему-то решила, что вы меня непременно убьете, — пояснил, ковыляя к столу. Здесь он сел на свободный стул. — Я уверял, что такого не может быть, но она не верит. Ничего, что я только в белье? У меня нет другой одежды.
Крайнев кивнул и поставил карабин под вешалку.
— Нам надо поговорить, Соня! — сказал Гольдберг. — Помужски.
Соня мгновение помедлила, но вышла. Проходя мимо вешалки, ловко забрала карабин.
— Всегда была трусихой! — заметил Гольдберг.
Крайнев расстегнул шинель и уселся напротив. Достал из кармана трубку и пачку табаку. Гольдберг жадно смотрел, как он набивает трубку. Крайнев нашарил в кармане обрывок немецкой газеты, бросил на стол. Гольдберг, не ожидая дополнительного приглашения, ловко скрутил цигарку и прикурил от керосиновой лампы. Крайнев воспользовался спичками. Некоторое время они молча курили, пуская дым к потолку. Цигарка Гольдберга кончилась первой. Он с сожалением примял огонек пальцами и положил окурок на стол.
— Хороший табак! Немецкий?
— Голландский.
Гольдберг завистливо вздохнул.
— Плен? — спросил Крайнев.
Гольдберг кивнул.
— Как уцелел?
— Выдал себя за грека.
— Поверили?
— Повезло. В институтском общежитии жил с Костей, греком из Одессы. Хороший парень, дружили. Научил меня болтать по-гречески. Не так, чтоб в совершенстве, но объясниться мог. В плену нас построили, стали выводить «комиссаров» и евреев. Ко мне подошли. Говорю: «Грек!» Смотрят волком. «Юден? Папирен?» Какие у меня документы? Свои-то выбросил. Думал: «Все!» Вдруг подходит офицер и — погречески. Воевал он там… Разговариваем, он улыбается. Видно, приятно вспомнить. Говорит мне: «Повернись боком!» Встал. Он тычет пальцем: «Греческий профиль! Нихт юден!» Стал я Павлиади Константином Дмитриевичем, военврачом третьего ранга, родом из Одессы…
— Дальше! — потребовал Крайнев.
— Загнали за проволоку. Пустое место, ни еды, ни воды. Голыми руками рыли норы, как звери. Первыми умерли раненые, потом пришла очередь здоровых… Ваши бойцы пережили, знаете. Все б передохли, если б не понадобилось чинить мост, взорвали его наши перед отступлением. Погнали на работы, а рабочую скотину принято кормить, — Гольдберг усмехнулся уголками губ. — Хотя какой там корм! Баланда из брюквы. Женщины нас спасли, простые деревенские бабы… Каждое утро у моста с узелочками. Немцы на них и кричали, и били, и даже в воздух стреляли — все равно! Охранникам надоело, перестали. А бабы кто картошки, кто хлеба, кто яичко вареное, — голос Гольдберга вдруг дрогнул. — А ведь сами не сытые и дети у них! Я там поклялся: выживу, приеду в те места, и буду лечить этих баб, детей их до скончания века!..
— Дальше!
— Погоди! — Гольдберг оторвал от куска газеты клочок, не спрашивая, отсыпал табака из пачки Крайнева и свернул вторую цигарку. Прикурил от лампы. — Не просто это. Лучше с самого начала.
— Давай! — согласился Крайнев.
— Соня тебе рассказывала… Не был я в институте бабником! В том смысле, что не бегал за ними. Они бегали. Папа с мамой мои постарались, рожа красивая, девки и млели. А мне что? Возьмут за ручку, отведут в комнатку, напоят-накормят, постельку расстелют… Зачем отказываться? Некоторые потом в деканат жаловались: не женится! Вызывают: «Обещал?» «Нет!» — отвечаю. Они — к ней: «Обещал?» «Нет, но я думала…» Мне выговор по профсоюзной линии — учись дальше! Был бы комсомольцем, исключили б и выгнали. Что взять с несознательного?…
Соню я на последнем курсе заметил. И сгорел. Не потому, что красивая, красивых хватало, вдруг как ударило: «Моя!» Начал ухаживать — фыркает! Репутация у меня среди девушек к тому времени была хуже некуда. Отворачивается, а меня еще больше к ней тянет… Чего только не делал: клялся, что никакой другой для меня не существует, уговаривал, на коленях стоя… Поверила. Но чтоб до свадьбы… Думать не моги! Я и не настаивал. Рад был, что согласилась…
Гольдберг зло бросил цигарку на пол.
— Свинья грязи найдет! Все было хорошо, да потянуло на сторону. Привык с женщинами, не мог воздерживаться. Подцепил какую-то б… на улице, в институте искать боялся, она и наградила триппером. Две недели до свадьбы, отложить никак нельзя — конец любви, а у меня с конца капает. Жених, мать его… В больницу не пошел, боялся выплывет, лечился сам. Промывал, порошки пил — помогло. То есть клинические проявления исчезли. Но я же врач и знаю: надо выдержать срок, чтоб удостовериться в полном выздоровлении, иначе заразишь партнера. Как я мог Соню?! Мою Сонечку… Тут свадьба, первая брачная ночь. Легли с ней, вижу — ждет, а я не могу… — Гольдберг сжал кулаки. — Обещал, в любви клялся, а сам… Придумал: нервы! Вижу: не верит! «Ладно, — решил, — через неделю излечение подтвердится, поправим!» А через неделю — повестка из военкомата! Армия, госпиталь, плен… — Гольдберг вздохнул. — Мост отремонтировали, вернули нас в лагерь подыхать. Тут и случились вербовщики. Не хотите, мол, послужить третьему рейху в охранной роте? Большевики бегут, война скоро закончится, пора думать о себе. Немцы — культурная нация, хорошее питание, одежда, теплые казармы. Многие подписались, в том числе и я…
— Присягу фюреру давал? — спросил Крайнев.
— Давал. Твои тоже давали.
— Моим я велел, а тебе кто?
— Сам. Жить хотелось.
— Дальше!
— Кормили и вправду сносно, одели, обули. Только из казармы — ни шагу, увольнение редкость, да и то в сопровождении немца. В остальное время стой на вышке или у ворот, охраняй станцию. Я, правда, не охранял, врач все-таки. Немцы русских лечить не хотели, взяли меня. Народ в роте собрался разный, сволочи много. В глаза меня «жидом» звали, в бане приглядывались, не обрезан ли, — Гольдберг опять усмехнулся уголками губ. — К счастью, отец у меня атеист, врач, мама и вовсе русская, крестила меня в младенчестве. Я не знал. Мать призналась, как в армию шел. Крестик дала, я его в карман сунул да потерял гдето. Не верил. Хоть не комсомолец, но атеист. На собраниях говорил: «Бога нет!», хоть за язык не тянули. Вспомнил мне Господь те слова…
Стало мне ясно: в роте не заживусь. Найдется рьяный, стукнет немцам, те долго разбираться не станут… Что делать? Бежать? Станция в черте города, везде охрана, патрули. Некоторые пробовали. Ловили и расстреливали перед строем. Случай подвернулся — съездить в округ за лекарствами. Этим занимался немец-врач из местного гарнизона, но он проштрафился и загремел на фронт. Послали меня. Дали немца в провожатые. Лекарства мы получили, но возвращение отложили. Немцу захотелось гульнуть, у них служба тоже не мед. Тогда я и решил: Сейчас или никогда! Деньги имелись, получку немецкую не тратил, как другие, накупил немцу выпивки, закуски… Наливал, пока тот свалился. Сам — на базар. Нашел какого-то спекулянта. «Поменяй, — говорю, — форму на гражданку». Он носом закрутил, я ему — часы, которые у немца с руки снял. Отвел он меня в переулок, дал вместо мундира какую-то рванину. Вместо сапог — опорки разбитые. Сапоги я отдавать не хотел, так он предложил за них документ, с которым немцев можно не бояться. Понял, гад, кто я. Согласился. Даже обрадовался. Потом разглядел: бумажка липа-липой, показывать ее немцам — петлю себе выпрашивать. Выбросил. Взял ноги в руки — и к Соне!
— Почему к ней?
— Долго рассказывать.
— Я не спешу.
— В лагере у нас дед один был. Годами не старый, лет пятидесяти, но все «дедом» звали. Выглядел серьезно, хоть обозник всего-навсего. Бывший монах, отец Григорий. В двадцатых годах монастырь разогнали, монахов кого сослали, кто сам ушел. Отец Григорий пристроился в колхозе коней смотреть. У него хорошо получалось, не трогали. Как война началась, мобилизовали вместе с лошадьми. В лагере он не таился, люди к нему потянулись. Верующие и атеисты. Там слова доброго ох как не хватало, а монах утешит и ободрит. Многие крестились. Сидели мы как-то с отцом Григорием, о боге беседовали, а меня вдруг как прорвет! Слезы ручьем, рыдания… «За что?! — кричу. — За что это все мне?! Чем я перед богом провинился?…» А монах меня по голове гладит: «Рассказывай!» Я и выложил — все, что от других таил. Как пил, гулял, обижал людей. Про женщин, мною брошенных, про болезнь стыдную, Соню, так и не ставшую женой… Рассказываю, плачу, а он меня по голове гладит. Как закончил, говорит: «Господь тебе милость великую даровал: при жизни страданием грехи великие искупить. По смерти не прошел бы ты мытарства небесные. Радуйся и благодари Господа! Вижу: полностью сердце ему открыл, во всех грехах покаялся!» Накрыл мне голову полой шинели и грехи отпустил. После велел: «Молись! Господу нашему и Богородице-заступнице. Своими словами молись, как сердце чувствует.» Я послушался…
— Что с ним стало? Монахом?
— Не знаю. Я немцам пошел служить, он в лагере остался. Он не ругал меня, даже не отговаривал. Сказал на прощание: «Бога не забывай!» В первом же увольнении я сходил в церковь, купил библию, иконку Богородицы. Иконку повесил над койкой. Многие смеялись: «Жид Богородице русской молится!» Скудные умом, они даже не знают, что Дева Мария — еврейка… Я не обращал внимания на насмешки, молился. Утром, вечером, днем. Другой раз ночью проснусь — и ночью! Не за себя, Соню. Немцы евреев повсеместно расстреливали, а я знал, что Соня в Городе осталась. Просил: «Смилуйся, Господи! Спаси рабу твою! Она хоть и не крещеная, а душой христианка. Убереги ее от напасти, проведи сохранно по путям твоим!» И Богородицу просил. Раз как-то в казарме никого не было, молюсь ей, истово, вдруг вижу: дрогнул лик на иконе. Пошевелила губами Пречистая, будто сказать что хотела. Протер глаза — недвижим лик. Но я понял: знак! Увижу я свою Соню!..
— Долго шел? — перебил Крайнев.
— Долго. На большак не выходил, кружными дорогами. Просил милостыню, подавали. Когда спрашивал, отвечал: «Домой из плена иду». Не было случая, чтоб в дом не впустили. Если в деревне немцы или полицаи злые, предупреждали, прятали. Добрых людей Господь посылал… Один раз на патруль нарвался, остановили. Думал: «Убьют!» Стал молиться, чтоб не умереть нераскаянным. Немцы увидели, что крещусь и кланяюсь, плюнули и уехали. Сохранил Господь… Под конец пути морозы начались, обмерз сильно — одежка худая совсем. Раз в стогу ночевал, утром еле поднялся — так застыл. Милостью Божьей добрался до Городского района. В первой же деревне все рассказали. О евреях спасенных, тебе и Соне…
— Обиделся?
— Не то слово! Ножом по сердцу. Первая мысль: «Убью обоих!» Даже топор у хозяина присмотрел…
Крайнев покрутил головой, разглядывая углы.
— Не брал я топора… Первый раз с лагеря лег, не помолившись, и увидал во сне отца Григория. Смотрит сердито: «Я велел тебе Бога не забывать! А ты? На кого ропщешь? Просил Господа и Богородицу жену сохранить — вняли они молитвам. Чего еще? Неблагодарный! На кого зло точишь? Человек ее от верной смерти уберег, приютил, обогрел, счастливой сделал, а ты убить? Иди к нему, кланяйся в ноги и благодари! Руки целуй! Смилуется — вернет тебе жену…»
Крайнев поднес руки к глазам и посмотрел на них, будто видел впервые.
— Я сейчас! — сказал Гольдберг, вставая. — Не побрезгуйте!
— Брезгую! — Крайнев встал. — Очень даже… Слушать тебя больше не желаю! Что значит «вернет»? Она что, вещь: взял, попользовался и отдал обратно? Притащился… Люди в боях гибнут, а он — к бабе под теплый бочок! Вали, пока Саломатин не прознал! Доведет до ближайшей стенки, не дальше!
— Я пришел к жене! — набычился Гольдберг.
— Она тебе больше не жена!
— Соня так не говорила!
— Скажет… Соня! — позвал Крайнев громко. — Заходи! Все равно подслушиваешь…
Соня вошла и остановилась на пороге, сложив руки на животе. По щекам ее текли слезы. Внезапно Крайнев понял, что сейчас и здесь ее ни о чем спрашивать не надо. Что-то изменилось за время, пока он отсутствовал. «Он ей что-то наплел! — понял Крайнев. — Такой может. Ишь, соловьем про любовь свою разливался. Можно представить, что говорил ей!»
Крайнев молча взял Соню за руку и вывел на крыльцо. Там попытался обнять, но Соня отстранилась.
— Что случилось? — удивился Крайнев.
— Ты слышал!
— Тебя тронула речь юродивого?
— Как ты можешь?!
— Могу! Сначала он предал тебя, а потом Родину.
— Но он покаялся! Страдал…
— Бойцы Саломатина страдали не меньше.
— Он не виноват, что попал не в тот лагерь!
— Человеком нужно оставаться везде!
— Что ты можешь об этом знать?! Ты голодал, как он, мерз? Пришел из своей красивой жизни, погостил немного и вернулся! Богатый, сытый, счастливый… Что тебе до нашего горя и страданий!
— Что с тобой, Соня! — спросил Крайнев, отступая. — Причем тут я? Сама говорила: появится — выгоню!
— Его нельзя выгонять. Он слабый, больной… Он погибнет!
— Пусть остается! Есть комната для больных, там сейчас Ильин лежит, поставим еще койку… Поправится — отправлю в Новоселки, там врач нужен, фельдшерский пункт стоит закрытый. Выправлю аусвайс, положу жалованье…
— Ты когда-нибудь молился за меня? — внезапно спросила Соня.
Крайнев запнулся, не зная, что ответить.
— Не молился! — упрекнула Соня. — А он — каждый день! Бог спас меня…
— Это сделал я!
— Бог надоумил! Потому что Яков молился!
— Господи! — изумился Крайнев. — Где набралась?
— Вот! — Соня нырнула рукой за ворот блузки и достала крестик на шнурке.
— Не видел раньше.
— Стеснялась. Думала, будешь смеяться.
— Я?
— Крестилась, чтоб быть ближе, — вдруг всхлипнула Соня. — Один Бог, одна вера… Сказано: «Прилепится жена к мужу, а муж к жене, и станут одним телом». Хотела, что ты меня полюбил.
— Я люблю!
— Нет! — покачала Соня головой. — Притворяешься. Женщины это чувствуют. Вот он, — Соня кивнула в сторону дома, — любит. По настоящему.
— Соня! — тихо сказал Крайнев. — Прошу тебя: одумайся! Понимаю, тебе трудно, но перед богом и людьми ты — моя жена! Не его. Да, я не говорил тебе красивых слов и не стоял на коленях, зато делал все, чтоб ты была счастлива. Буду делать это впредь. Я пришел сюда из сытого и благополучного мира, но не за тем, чтоб развлекаться с женщинами. Их хватает и там. Здесь я только ради тебя! Зачем гонишь?
Она заплакала. Крайнев сел на ступеньку и сжал голову ладонями. Соня осторожно примостилась рядом.
— Ты не можешь взять меня к себе? — спросила тихо.
— Уже пробовали.
— Однажды ты уйдешь к себе и не вернешься. Не потому, что не захочешь. Просто не пустят.
— Соня! — взмолился Крайнев. — Мы обязательно что-нибудь придумаем! Я тебя прошу!
Он покачала головой.
— Принеси мои вещи! — сказал Крайнев, вставая.
Ее глаза задали немой вопрос. Он запнулся, вспомнив, что ходил эти месяцы в костюме Гольдберга, и уточнил:
— Карабин и зеркало. Зеркало бабушкино, я его не дарил.
Спустя минуту, сжимая одной рукой ремень карабина, другой — зеркало, Крайнев шел по деревенской улице. Вокруг была темно и пустынно. Кумушки, дежурившие у забора в ожидании громкого скандала между мужьями «врачихи», разошлись разочарованные, остальным было плевать на нелепую фигуру немецкого фельджандарма с зеркалом под мышкой. Крайнев не захотел оставлять зеркало по одной причине: его коробила мысль, что оно станет отражать счастливую физиономию Гольдберга. У крайних домов часовой отдал ему честь, но Крайнего его не заметил. Он пришел в себя на лесной дороге. Остановился. Ему некуда было идти. В этом мире не осталось дома, где его любят и ждут…
«Выгнали — поделом! — с горечью подумал он. — Незваный гость… Без тебя обойдутся!»
Он закрыл глаза и несколько раз вдохнул морозный воздух. Голова закружилась, и он явственно ощутил примешавшуюся к запаху снега и хвои нотку прели…

17

Разбудил Крайнева Бах. Не сам Иоганн Себастьян, конечно, а его музыка. Органный хорал, зарокотавший в квартире, воздел Крайнева на ноги и заставил бежать в прихожую, где надрывался сотовый телефон.
— Алло!..
— Доброе утро! — раздался в наушнике женский голос. — Надеюсь, не разбудила?
— Не надейтесь! — мрачно сказал Крайнев.
Женщина засмеялась.
— Это Ольга Казакова. Мы договорились позировать.
— Суббота, девять утра! — взмолился Крайнев. — Я стою в трусах, глаза не открываются, голова трещит…
— У вас была вечеринка?
— Пьянка…
— Тогда — душ! — жестко сказала Ольга. — Горячий и продолжительный. Я перезвоню через полчаса…
Крайнев бросил телефон на полку и потащился в ванную. Стоя под горячими струями, он с омерзением вспоминал события вчерашнего вечера. По возвращению из сорок первого он немедленно напился. Выхлестал бутылку коньяка и начал куролесить. Первым делом сфотографировал и разместил на Интернетаукционе форму немецкого фельджандарма с полным набором амуниции. Едва не прибавил к стальной бляхе, ремням и кобуре трофейный «люгер», но в последний момент спохватился. Едва фотографии появились на сайте, как почтовый ящик запищал, сигнализируя о письмах. На все запросы Крайнев честно ответил: мундир и амуниция подлинные, не новодел и в отличной сохранности. По желанию покупателя возможна экспертиза… Под фото лота немедленно запрыгали цифры, сменяя друг друга с калейдоскопической быстротой, Крайнев глядел на них и мерзко хихикал…
Потом он нашел в шкафу неведомо как уцелевший капитанский мундир, переоделся, сходил в магазин, где набрал пива. По возвращению поставил диск с военными песнями и, отхлебывая из банки, громко подпевал никогда не служившему в армии певцу: «Батяня-комбат, батяня-комбат…» Очень скоро в дверь позвонили. Это был сосед снизу. Через пять минут пришел сосед сверху, а затем — сосед через стенку. Всем Крайнев сообщил: гвардии капитан запаса заслужил право на культурный отдых, а паче вздумается кому-либо мешать, в дело вступит огневая мощь российской армии. Лица соседей выразили не столько страх, сколько изумление, поэтому Крайнев дружелюбно предложил каждому составить компанию: вместе надраться до положения риз или пойти к бабам. Соседи вежливо отказались, после чего Крайнев прекратил концерт — стало скучно. Последним его воспоминанием было: он стоит в прихожей перед зеркалом, показывает своему отражению кукиш и корчит рожи…
После душа Крайнев почувствовал себя бодрее. Побрился, брызнул на лицо туалетной водой и прошел в кухню. Он допивал кофе, когда в прихожей вновь заиграл орган.
— Как самочувствие? — спросила Ольга.
— Лучше! — признался Крайнев. — Но голова болит.
— Не страшно. От вашего дома до мастерской не больше двух километров, пешая прогулка пойдет на пользу. Жду вас не позже десяти!
— Может, к обеду? — взмолился Крайнев.
— Свет уйдет. Собирайтесь!
Мысленно стеная и проклиная жестокосердных художников, Крайнев оделся и вышел на улицу. Дорогой он мучительно пытался вспомнить, как давно они виделись с Ольгой. В первый раз память подвела его. То ли вчерашний загул отшиб мозги, то ли он вконец запутался в двух мирах, но вспомнить не получилось. После разговора с Ольгой в холле банка произошло слишком многое. Две военные операции, кровь, смерть, разрыв с Соней…
Мастерская располагалась в типичном московском «строении», упрятанном в глубь двора. Подходя к дому, Крайнев невольно обратил внимание на стеклянную крышу на одной стороне и понял, о каком свете беспокоилась художница. Лифт в «строении» отсутствовал, Крайнев поднялся по лестнице и позвонил. Ольга встретила его недовольным взглядом (Крайнев украдкой бросил взгляд на часы — вроде не опоздал) и посторонилась, пропуская внутрь.
Мастерская состояла из двух комнат: собственно мастерской, где стоял мольберт и на стенах висели картины, и небольшой передней, представлявшей, как понял Крайнев, нечто вроде гибрида кухни, столовой и комнаты отдыха — у стены разместился угловой диван со столиком. Ольга усадила его и завозилась у маленькой плиты. Вернулась скоро.
— Выпейте! — она подала ему маленькую чашечку.
Это был кофе: невероятно вкусный и крепкий. Крайневу доводилось пить похожий в Италии, он не предполагал, что в Москве кто-либо умеет варить похожий. Он опорожнил чашечку одним глотком.
— Полегчало?
Он кивнул.
— За работу!
Ольга усадила его на стул в центре мастерской, а сама прошла к мольберту. Крайнев принялся крутить головой, разглядывая картины на стенах, Ольга прикрикнула, он подчинялся. Поэтому разглядывал Ольгу. В представлении Крайнева художник за мольбертом должен работать свободной блузе или, в крайнем случае, рабочем халате — краска все же! Однако на Ольге была светлая блузка без рукавов, почти прозрачная, и короткая юбка, открывавшая стройные ноги. Обута в туфельки на высоком каблуке. «Женщина! — решил Крайнев. — Даже перед натурщиком хочет выглядеть!» Выглядела Ольга и вправду соблазнительно. Некоторое время Крайнев бессовестно пялился на ее прелести, затем спохватился и стал наблюдать за процессом. Ольга набрасывала рисунок широкими, уверенными движениями, затем отложила карандаш и взяла палитру. Время от времени она пристально смотрела на модель, взгляд ее был цепким, оценивающим, Крайневу всякий раз становилось неловко. Скоро, однако, он привык и погрузился в свои мысли. Скорбные. В который уже раз он прокручивал в голове вчерашний разговор с Соней, пытаясь понять, где ошибся. Ему, пожалуй, не стоило называть Гольдберга юродивым. И предателем. Гольдберг, конечно, и тот и другой, но женщины жалеют убогоньких. Крайневу следовало принять горячее участие в судьбе нежданного гостя, посочувствовать, поахать, предложить помощь. Соня не стала бы спешить с выбором, она вообще не собиралась это делать, это он поторопил. Гусак! Если женщина сама прыгнула к тебе в постель, это не означает, что она твоя до гроба. Трудно было сказать ласковое слово? Стать на колени, в конце концов? Поплакаться, как Гольдберг?… Крайнев укорял себя, понимая, что ничего из того, о чем сейчас думал, делать бы не стал. Не смог бы. Его уязвил не разрыв с Соней, а то, что ему предпочли другого. Если б они просто расстались, он не стал бы так переживать. Возможно, даже обрадовался — с Соней было трудно. Он ее и в самом деле не любил. А вот она — да! Он пользовался ее любовью, ничего не давая взамен. Или почти ничего. Чем он лучше Гольдберга, совращавшего студенток? Тот хоть покаялся…
От таких мыслей на душе было гадостно. Тем не менее, Крайнев вновь и вновь возвращался к ним, ковыряясь в открытой ране, словно мазохист. Самобичевание прервала Ольга.
— Я так не могу! — воскликнула, бросая кисть. — Что с вами, Виктор Иванович? Вчера соколом смотрели, а сегодня — раненый олень!
«Так это было вчера? — удивился Крайнев. — И почему олень?»
— Лицо помятое, вид как у наказанного пса, — продолжила Ольга, вытирая руки. — Сеанс закончен!
«Не больно-то хотелось!» — подумал Крайнев, вставая.
— Погодите! Просто так не отпущу. Выдернула человека из постели, заставила тащиться через город… Считаете, я садистка?
Ольга отвела его к знакомому дивану, достала из холодильника поднос с бутербродами и двумя коньячными бокалами. Между бокалами ютилась бутылка «Хенесси».
«Везет мне! — подумал Крайнев, выкручивая пробку. — В прошлый раз „Хенесси“ наливал Пищалов, сегодня — Ольга. Так и привыкнуть можно…»
Он плеснул ей на донышко, себе наполнил на треть. Оба молча чокнулись и пригубили. Крайнев откинулся на спинку дивана, с наслаждением ощущая, как мягкий огонь бежит по крови, вымывая из нее пивной шлак. Голова отяжелела, но зато пропала скованность и тягостные мысли. Крайнев сделал второй глоток и с удовольствием зажевал бутербродом с икрой. Икра была черная. Ольга не ела. Грела в ладонях свой бокал, внимательно разглядывая гостя.
— Спасибо! — поклонился Крайнев.
— Бог подаст! — вздохнула она, ставя бокал. — Сорвали мне работу!
— Экая беда! — успокоил Крайнев.
— Угораздило вас напиться! Стаканами глушили?
— Из горла…
Она не выдержала и рассмеялась.
— Я еще песни пел…
— Никогда б не подумала!
— Плохо меня не знаете!
— Заблуждаетесь! — возразила Ольга. — Думаете, папа доверит не проверенному человеку капитал? Да вас просветили рентгеном! По всем отчетам — непьющий. И вдруг…
— Ясно! — сказал Крайнев, ставя бокал. — Значит, встреча в кабинете отца — не случайность? Приглашение в мастерскую тоже? Вы ведь не пишете портреты, Ольга! Там, — Крайнев кивнул в сторону мастерской, — на стенах ни одного. Поступило задание? В дополнение к рентгену провести мануальное обследование?
— Не хамите! — нахмурилась Ольга. — Не в пивной!
— Извините, леди! — Крайнев встал. — Покорный раб ваших миллионов забылся. Не следовало наливать ему «Хенесси» и кормить икрой. Он расслабился и возомнил…
— Сядь!
Крайнев изумленно воззрился на нее.
— Да сядь ты!
Она подскочила и с силой надавила на его плечи. Для этого ей пришлось встать на цыпочки. Крайнев плюхнулся на диван.
— Обиделся он! — сердито сказала Ольга. — А я — нет? Какое задание? Кто его мне, — она выделила «мне», — может его дать? Соображаешь, что говоришь?
— Разве мы на «ты»? — вяло возразил Крайнев.
— Будем!
Ольга сунула ему бокал. Она переплели локти (Крайнев машинально подчинялся) и допили коньяк. После чего поцеловались. Вернее, Ольга чмокнула его в губы.
— Доволен?
Крайнев провел ладонью под подбородком, демонстрируя насыщение. Ольга засмеялась.
— Сукин ты сын!
— Еще какой! — подтвердил Крайнев.
— Что взъерошился?
— Не люблю, когда меня разглядывают.
— Не разглядывают, а смотрят.
— Какая разница?
— Большая! Разглядывают зверей в цирке, смотрят на человека.
— Чего на меня смотреть?
— Интересно.
— Кому?
— Мне?
— Почему?
— Давно тебя знаю.
Брови Крайнева поползли вверх.
— Забываешь, что я наследница миллионов, — усмехнулась Ольга — Папа с детства учил: персонал надо знать как себя. Биография, семейное положение, склонности, привычки… Служба безопасности ведет досье, но оно большей частью формальное. Папа брал меня на каждый корпоратив, показывал людей, учил незаметно наблюдать за ними, замечать, как себя ведут… На последнем празднике в честь юбилея я стояла рядом с отцом.
— Не заметил! — признался Крайнев.
— Мне следовало обидеться, — хмыкнула Ольга. — Но я добрая. Ты женщин не замечал. Ел, пил, шептался с дружком. Потом к вам подплыла девица, вы ее отшили и ушли вместе.
— Пьянствовать…
— Я подумала о другом. В досье значится: «не интересуется женщинами». Даже пожалела: такой симпатичный — и голубой!
Крайнев обиженно засопел.
— Остынь! — успокоила Ольга. — Я ошибалась. Достаточно вспомнить, как ты смотрел на меня. Боялась: изнасилует прямо у мольберта!
Крайнев смутился.
— Раньше ты мне не нравился, — продолжила Ольга, — хотя папа рекомендовал. Умный, честный, исполнительный, с отличной памятью — хороший клерк, надежный винтик в налаженной машине. Симпатичный, но глаза холодные. Лощеная физиономия из делового журнала: гладкая, довольная и пустая. Вдруг вижу: изменился! Живое лицо, огонь в глазах, спинка прямая… Папа не звал меня в кабинет на тебя смотреть, сама напросилась. Смею думать, понравилась. Ты спустился в холл, стал разглядывать картины. Раньше не замечал?
Крайнев кивнул.
— Что произошло в последние месяцы? Новое хобби, предложение работы, любовь?
Крайнев не ответил.
— Ну да! — вздохнула Ольга. — Мануальное обследование. Наследница миллионов лезет в душу. Хочешь, о себе расскажу?
Крайнев кивнул.
— Сначала кофе. Тебе понравился?
— Не то слово!
— В Италии научили. Стажировалась в художественной академии.
Ольга включила плиту и спустя несколько минут принесла две чашки. В этот раз Крайнев не стал глотать кофе, смаковал крохотными глоточками.
— Слушай, раз хотел! — начала Ольга. — Три года назад я вышла замуж. Познакомились на выставке. Смазливый такой — херувимчик с иконы эпохи Возрождения, но привлекло даже не это. Превосходный знаток живописи: стили, эпохи, направления… Сообщил, что знает мои работы, причем, точно сказал, где и когда выставлялись. Провел тонкий и квалифицированный разбор. Сказал, что давно мечтал познакомиться… Потом узнала: есть фирмы, которые натаскивают претендентов на богатых невест и женихов. У них список, подробное досье… Выбираешь, вносишь аванс, фирма берется за дело. Вкусы, привычки, пристрастия жертвы, рекомендации, где встретить, как подойти, что сказать… Развели богатую дурочку… Херувимчик после свадьбы попросил помочь погасить один должок, я заплатила, даже не спросив, за что. Оказалось, рассчиталась с фирмой за работу… У меня ведь никакого опыта с мужчинами — отец строго воспитывал. Учеба, работа… Замуж девушкой шла, в настоящем смысле слова. Это сейчас мать троих детей — «девушка», два раза замужем была — «девушка», шлюха на панели и та «девушка»… А я настоящая. Радовалась: встретила единственного. Медовый месяц на Мальдивах, свадебное путешествие по столицам мира. Херувимчик постоянно со мной, ласковый, предупредительный: «Оленька, любимая, зайчик, рыбонька, солнышко…» Млела. Вернулись в Москву, поселились в пентхаусе — свадебный подарок отца, началось семейное счастье! Недолгое. Если дочка потеряла голову, то отец нет. Поручил службе безопасности присмотреть… Спустя полгода дает мне диск. «Не мое дело, — говорит, — сама разбирайся!» Я диск — в компьютер, смотрю: херувимчик мой в постели с другой кувыркается. Оба стонут, получая удовольствие, милуются. Убило даже не это, а слова, которые он ей при этом говорил! Те же «зайчик», «рыбонька», «солнышко мое»… Я — домой, запись предъявила. Он хоть бы для виду смутился. «Подумаешь! — отвечает. — Мужчине время от времени надо развлечься!» «Ты же клялся любить только меня!» Смеется: «Не зря клялся! Мальдивы, Рим, Париж, Лондон… Стоило того!» Тут меня прошибло: «Ты на мне из-за денег женился?» «А ты как думала?» — отвечает.
Ольга открыла шкатулку из красного дерева на столе, достала тоненькую сигарку, Крайнев предупредительно щелкнул зажигалкой.
— Наорала я на него, ногами топала. Выгнала! Он мне на прощание: «Запомни, рыбонька! Никто не женится на тебе ради тебя самой! Будут говорить, что любят, а видеть деньги! Не потому, что ты некрасивая или злая, а потому, что богатая! Твоя красота — только приложение к деньгам, бонус!» — Ольга со злостью вмяла окурок в пепельницу. — Прав был, сволочь! Сколько после того за мной мужиков ухаживало! Речи говорят, а слова-то знакомые. Тексты как под копирку. Халтурят фирмы. Сначала я злилась, потом смеялась, теперь, когда слышу про стили и направления в живописи, поворачиваюсь и ухожу. Открыл глаза муженек бывший. Лучше б молчал…
— Где он сейчас? — спросил Крайнев.
— За границей. Нашел себе дуру: богатую и не такую привередливую. Знаешь, что самое страшное? Порой думаю: может зря выгнала? Сволочь, но ведь предупредительный… Хоть бы кто рядом! После развода я набросилась на работу, писала дни напролет и кое-чего добилась. Выставляюсь, картины покупают… В академии об этом мечтала, а когда пришло, радости нету…
— Зачем ты это рассказываешь? — спросил Крайнев. — Чужому человеку?
— Ты не чужой! — возразила Ольга. — Папа тебя выбрал. Терпи!..
— Пожалуйста! — пожал плечами Крайнев.
— Не куксись! Хочется бабе поплакаться! Тебе можно.
— Это почему?
— Не знаю! — рассердилась Ольга. — Честное слово!
— Извини! — Крайнев погладил ее ладошку. — Я сегодня не адекватный.
— Я сама не адекватная! — вздохнула Ольга. — Неизвестно, кто хуже. Сижу вот, пишу картины, потом брошу кисть и плачу. Мне столько людей завидует, а я самая несчастная на свете! Пробовала жить, как богатая наследница. Рестораны, ночные клубы, где мужики продажные… Не смогла. Правильно воспитывали! Только что с того? У неправильных семьи, дети, не мужья, так любовники… А у меня пример родителей перед глазами. Папа маму до сих пор забыть не может… Мне бы так…
— Еще не вечер! — успокоил Крайнев.
— Если бы! — не согласилась Ольга.
Крайнев привстал.
— Ты куда? — встрепенулась Ольга.
— Трубку возьму…
— Хороший табак, — сказала Ольга, когда он закурил. — Странно, в досье написано: некурящий.
— Не ловит служба мышей! — засмеялся Крайнев. — Завтра выяснится: злостный алиментщик или маньяк-педофил.
— Не наговаривай на себя!
— Откровенничаю…
— Не язви! Они тексты по шаблону составляют. Не думая. Написали: «женщинами не интересуется». Ага! Как ты на меня смотрел?
— Уже и посмотреть нельзя? — развел руками Крайнев.
— Смотри, сколько хочешь! — сказала Ольга. — Могу раздеться, чтоб лучше видел.
— Не надо!
— Вот-вот! — сказала Ольга.
— Что? — растерялся Крайнев.
— Первый раз встречаю мужчину, которого не интересуют мои деньги. Нисколечко. Но одновременно его не интересую я.
— Так уж сразу…
— Два часа сидел, как чурбан. Я принарядилась, парикмахера на дом вызывала, а он хоть бы словечко или комплимент дешевый! Надулся как сыч! Без цветов пришел!
Крайнев вспомнил взгляд, каким его встретили на пороге, и стушевался. В самом деле — козел.
— Из-за чего вчера напился? — не унималась Ольга. — Только не ври, что по привычке!
Крайнев замялся.
— Женщина?
Он кивнул.
— Расстались?
— Да.
— Ты ее бросил или она тебя?
— Она.
— Бывают же дуры! — покачала головой Ольга. — Из-за другого?
— Да.
— Он богат?
— Нет.
— Красив?
— Пожалуй.
— Но и ты не урод. Почему?
— Он ее любит.
— А ты не любил?
— Не сумел красиво сказать.
— Другой сумел?
— Специалист! Вроде твоего херувимчика.
— Наплачется она с ним… Не грусти!
— Не получается. Здесь, — Крайнев тронул грудь, — болит.
Ольга придвинулась и прижалась щекой к его груди, словно помогая унять боль. Он благодарно погладил ее по спине.
— Хочешь, — шепнула Ольга, — утешу тебя? По-женски?
— Не стоит! — сказал он.
— Это ни к чему не обяжет.
— Но счастливым не сделает.
Ольга отшатнулась.
— Пошел вон! Скотина!
Он встал и неуверенно посмотрел на нее.
— Повторить?
Крайнев криво улыбнулся и вышел.

…Ольга догнала его во дворе.
— Вот! — она сунула ему книгу. — Каталог моей выставки. Картину не заработал.
— Спасибо! — искренне поблагодарил он.
— Бог подаст! — сердито сказала Ольга. — Откуда взялся на мою голову? Считал бы портянки в своем гарнизоне! Понаехали тут!
Он наклонился и поцеловал ей руку. Затем вторую.
— Первый раз сама предложила! — обиженно сказала Ольга.
— Всему свое время! — сказал Крайнев. — С похмелья не стоит тянуться к стакану — сердце может не выдержать. Напиток крепкий…
— Иди! — подтолкнула она его. — Подлиза! Не буду тебе больше звонить! Сам! Если захочешь…
Крайнев вышел на улицу и только там раскрыл каталог. На титульном листе не было ни пожелания, ни подписи. Только номер телефона.
«Может зря отказался? — подумал он. — Вернуться не поздно…» Крайнев представил, как он стаскивает с Ольги юбку, потом — трусики… Туфли и блузку снимать не нужно, так эротичнее… Он попросит ее упереться руками в диван… Кровь бросилась Крайневу в лицо. Он воровато посмотрел по сторонам, соображая, не заметил ли кто.
«Скотина! — выругал он себя. — Правильно Ольга сказала! Размечтался! Ей нужна любовь, а не секс. Сможешь ее дать, скажешь нужные слова? Промурлычешь: „кисонька“, „заинька“, „лапочка“? Она ждет. Не можешь? Тогда и губу раскатывать нечего!»
Крайнев ругал себя, понимая, что сердится зря. Он не умеет говорить красиво. Он думал, что любит Соню, но она клещами вытаскивала из него признание. Что говорить об Ольге?… Внезапно Крайнев подумал, что покоя, которого искал, в Москве не будет. Пищалов женится и уйдет в семейные заботы, второго такого друга ему не сыскать. Работа в банке — те же портянки. Управления контрольным пакетом ему не видать как собственных ушей — Ольга не простит отказа. Женщины такое не забывают. Гляди, из банка попрут…
С внезапно нахлынувшей острой тоской Крайнев вспомнил Кривичи, Долгий Мох, Саломатина, Семена, Настю… Видение было настолько сильным, что он едва не переместился прямо с улицы. В последний миг спохватился: на нем сорочка и легкие брюки, а в поле под Кривичами трещит мороз…

18

«Срочно.
Секретно.
Комендантам районов тыла группы армий „Центр“.
28 ноября при патрулировании участка дороги Смоленск — Могилев исчез наряд фельджандармерии в составе фельдфебеля Шульце и унтер-офицера Мюллера. Патрулирование осуществлялось на мотоцикле, наряд имел задачу выявлять дезертиров и отставших от своих частей солдат, был вооружен табельным оружием. Срочно предпринятый розыск пропавших результата не дал. Утром 29 ноября из штаба 9-й танковой дивизии в управление фельджандармерии округа поступила информация о не прибывшем в пункт сбора грузовике с амуницией. Груз сопровождали пятеро военнослужащих, включая водителя, во главе с унтер-офицером Херманном. Грузовик следовал по участку дороги, где патрулировал наряд фельджандармерии, в ходе розыска Шульце и Мюллера, он замечен не был, поэтому два дела объединили в одно. 30 ноября от старосты деревни Заболотье N-ского района было получено сообщение об обнаружении в пяти километрах от Заболотья неизвестного грузовика, покинутого людьми. Срочно выехавший по указанному адресу взвод фельджандармерии обнаружил автомобиль „ман“, совпавший по номеру с пропавшим. В кузове грузовика найден мотоцикл BMW, принадлежавший исчезнувшему патрулю фельджандармерии, а также часть амуниции 9-й танковой дивизии. Грузовик, мотоцикл и амуниция несли следы огневого воздействия стрелкового оружия. Староста деревни показал, что никто из жителей Заболотья не слышал звуков боя, что выглядит правдоподобно и объясняется сильной метелью, бывшей в ночь исчезновения военнослужащих. По словам старосты, жители деревни ничего не трогали в грузовике, поскольку он обнаружил его лично и немедленно выставил охрану. Слова старосты подтвердились в ходе изучения следов.
Взвод фельджандармерии прочесал местность в окрестностях Заболотья, но не обнаружил подозрительных лиц или трупов. На следующий день поиски были продолжены усиленными нарядами со служебнорозыскными собаками. Две группы двигались навстречу другу другу: от Заболотья к дороге Могилев — Смоленск и от нее — к Заболотью. К концу дня, в лесном массиве, в пяти километрах от дороги обнаружены трупы семерых пропавших военнослужащих. Все убиты холодным оружием, преимущественно игольчатыми штыками русской винтовки. Трупы раздеты до белья, обмундирование и документы погибших исчезли. На основании результатов розыска был сделан вывод: наряд фельжандармерии и группа сопровождения груза танковой дивизии стали жертвами окруженной русской части. Захватив грузовик и мотоцикл, большевики пытались пробиться к фронту, но, заблудившись, бросили автомобиль, забрав оружие и часть амуниции. Оставленное имущество было расстреляно ими из стрелкового оружия с целью вывести из строя, что является характерным поведением отступающих русских частей.
4 декабря, спустя неделю после инцидента, был взорван мост на железной дороге Ленинград — Смоленск. Взрыв был произведен профессионально, в результате обе фермы сброшены с центральной опоры моста, что повлечет длительный и дорогостоящий ремонт. Из показаний единственного обнаруженного в живых охранников, рядового Фромма, следует, что диверсию осуществил отряд русских, переодетых в немецкую форму. По словам Фромма, русские, численностью до двадцати человек, прибыли верхом по левому берегу реки. Возглавлял отряд фельдфебель фельджандармерии. После переговоров со старшим охраны моста, унтер-офицером Штойбером, отряд получил разрешение перейти на правый берег. Фельдфебель прекрасно говорил по-немецки, держался уверенно, что и ввело в заблуждение старшего наряда. Документы у фельдфебеля он не проверил. Штойбер обратил внимание, что отряд под командованием фельдфебеля одет в форму немецких танкистов, но вооружен русскими винтовками. На что мнимый фельдфебель пояснил, что это русские вспомогательные части вермахта, поступили под его начало недавно, почему они так обмундированы, он не знает. При переходе моста русские внезапно напали на охрану, уничтожив ее холодным оружием. Рядовой Фромм получил удар штыком в грудь и скончался спустя два дня в госпитале. В связи с чем более подробных пояснений от него получить не удалось.
6 декабря Красная Армия начала массированное наступление под Москвой, в ходе которого соединения группы армий „Центр“ были оттеснены с ранее занятых позиции. Этого не произошло б, если б фронтовые части своевременно получили подкрепление от группы армий „Север“, дислоцированной под Ленинградом. Сделать это не позволил взорванный железнодорожный мост. В связи с чем прежний вывод о нападении на патруль и грузовик русских из окруженных частей является ошибочным. Нет сомнения, что в тылу группы армий „Центр“ действует многочисленная и хорошо подготовленная группа диверсантов. Они одеты в немецкую форму, говорят по-немецки, умело планируют и дерзко осуществляют свои операции. Скорее всего, группа получает указания напрямую из Москвы, имеет одну или несколько хорошо подготовленных баз на оккупированной вермахтом территории. В свете складывающейся на Восточном фронте обстановки действия этой группы представляют особую опасность.
В связи с вышеизложенным приказываю немедленно провести комплекс мер по выявлению на подведомственной территории русских диверсантов либо их баз. В случае обнаружения противника принять меры по его полному и безусловному уничтожению, о чем немедленно информировать. При недостатке собственных сил, вызывать подкрепление из ближайшей части корпуса фельджандармерии. Местное население, оказывающее помощь диверсантам, подлежит суровому наказанию, его жилища должны быть сожжены, другое имущество конфисковано в пользу рейха.
Начальник штаба группа армий „Центр“ генерал-майор Г. фон Грайфенберг. 11 декабря 1941 г.»

— Я получил похожее предписание, — сказал Ланге, кладя документ на стол.
— Что намерены делать? — спросил Краузе.
— Ничего! — пожал плечами эсэсовец.
Гауптман нахмурился.
— Успокойтесь, Эрвин! — улыбнулся Ланге. — Я преданный служака рейха, как и вы. Только не вижу необходимости суетиться. Взгляните на карту! На юге, по территории соседнего района, проходит стратегическая автомобильная дорога. Севернее, опять-таки вне зоны нашей ответственности — железнодорожная. Городской район лежит в стороне от главных путей сообщения, половина его территория — леса. В стратегическом плане он не интересен русским, что не может не радовать. Мы с вами не испытали и доли неприятностей, обрушившихся на головы наших соседей.
— Помнится, кто-то хотел отличиться! — съязвил Краузе. — Не узнаю, вас, Карл!
— Я говорил это два месяца тому, — улыбнулся Ланге. — Тогда вермахт наступал. Сегодня наши армии катятся назад. Скоро в Берлине начнут поиск виновных. В такие время лучше находиться в месте, где не взрывают мосты и не режут патрули.
— Считаете Город тихой гаванью? Заблуждаетесь! — Краузе разложил на столе карту. — Смотрите! Нападение на патруль и грузовик произошло на юге, вот здесь. Мост взорван на севере. Нет сомнений, что обе акции совершили одна и та же группа. На дороге ей нужна была амуниция — переодеть диверсантов в немецкую форму. Думаю, захват фельджандармов не случаен — их нагрудные бляхи пользуются уважением в армии и вызывают трепет у военнослужащих. Унтер-офицер Штойбер, охранявший мост, совершил ошибку, потому что увидел в подошедшем фельдфебеле товарища. За что и поплатился… Теперь соединим места акций прямой линией. Ну? Она проходит через Городской район!
— Никто не видел диверсантов на нашей территории! — возразил Ланге. — Если они прошли через наши леса, то теперь далеко.
— Уверены?
— Что им здесь делать?
— Если вы внимательно читали документ, Карл, там речь о базах.
— Зачем русским база в лесах?
— Совершать новые вылазки. На территории Городского района нет привлекательных объектов для диверсий, но их много за его пределами. Очень удобно для базы — короткое плечо выдвижения, в то же время укромно — есть возможность спрятаться, затаиться на время. Как, по-вашему, русские забросили диверсантов?
— Перешли линию фронта?
— Слишком рискованно и долго. Триста километров по нашим тылам… У них не было столько времени: наступления держат в тайне до последнего. К тому же у диверсантов отсутствовала немецкая форма, они добыли ее здесь. Карл, их сбросили на парашютах!
— Вместе с лошадьми?
— Оставьте иронию, оберштурмфюрер!
— Крупная реквизиция коней не прошла б незамеченной. Русские крестьяне не слишком любят немцев, но просто так отдать лошадей большевикам… Мы б обязательно узнали.
— Лошадей не реквизировали. Они ждали диверсантов здесь.
— Хотите сказать?…
— Именно! Скорее всего, в Городском районе или где-то поблизости сбросили на парашютах малую группу — человек пять. Высадку двух десятков скрыть трудно — большой разброс, вероятность попасть в населенный пункт, где есть преданные нам люди. В нашем районе диверсанты соединились с основным ядром, оставленным большевиками при отступлении. За время оккупации глубоко законспирированное ядро подготовило базу, возможно не одну, запаслось провиантом, лошадьми, фуражом… Теперь группа готова наносить удары по нашим коммуникациям, чем обязательно займется, как только фронт подойдет ближе. Вы рано обрадовались, оберштурмфюрер! Смотрите, чтоб мы не завидовали соседям!
— Вы мыслите, как стратег, Эрвин! — с уважением сказал Ланге. — Жаль, что вы не служите в СД. Ваши умозаключения абсолютно правильны, но в них есть изъян. Мы знаем, что в Городском районе большевики оставили группу партизан. Но нам также известно, что она уничтожена.
— Я не уверен.
— Почему?
— Не видел поля боя, тел убитых.
— Зато Кернер притащил автомобиль, оружие и документы.
— Этого недостаточно.
— Кому как. Во-первых, автомобиль, оружие и документы подлинные. Не знаю случая, чтоб русские легко расставались с трофеями. Во-вторых, с первых дней нашего пребывания в Городе я осведомлен об оставленной большевиками группе. Знал фамилию их руководителя. Это его документы принес Кернер. Вы хороший солдат, Эрвин, но слабо разбираетесь в нюансах поведения большевиков. Утрата партийного билета и постановления большевистского райкома равнозначна смерти его владельцу. Поэтому я не сомневаюсь: этот Спиридонов в самом деле убит.
— Возможно. Однако есть и другой вариант. Спиридонов убит соперником в борьбе за власть, и этот другой, более предприимчивый и жестокий, сейчас возглавил диверсионную группу.
— Ого! — воскликнул Ланге. — Браво, Эрвин! Полагаю, вы можете назвать имя счастливчика?
— Из донесения следует, что мнимый фельдфебель прекрасно говорил по-немецки.
— Я так и знал! — хлопнул себя по колену Ланге. — За что вы так не любите Кернера, Эрвин?
— Я ему не доверяю.
— Отчего?
— Это трудно выразить словами.
— Попытайтесь!
— Он не похож на других русских.
— Он немец.
— На фольксдойче он тоже не похож. В нем нет почитания власти. Он вежлив, держится на нужной дистанции, но в глазах его нет смирения. Как будто не мы завоевали его страну, а он с армией пришел в нашу.
— Даже не намекайте! Не представляю большевиков на Унтер-дер-Лиден!
— Тем не менее, Кернер смотрит так.
— Я замечал, — задумчиво сказал Ланге. — Но относил это за счет заносчивости. У молодца все легко получается…
— Что подозрительно.
— Не настолько, чтоб я поверил.
— Вы, Карл, слишком благодарны ему за спасение. Ваши теплые чувства понятны.
— Теплые чувства оберштурмфюрер Ланге питает только к одному человеку, — возразил эсэсовец. — Самому Ланге. Так нас учили, и чему я неуклонно следую. Нас также учили строить обвинение на более весомых фактах, чем дерзкий взгляд.
— Пожалуйста! Когда вы в последний раз видели уполномоченного?
— Давненько.
— Вас это не удивляет?
— Сезон заготовок кончился, Кернеру нечего делать в Городе.
— Почему? Кернер — горожанин, вырос в интеллигентной семье, привыкшей к цивилизации. Тем не менее, живет в деревне, где вы с вами были, где грязь, насекомые и полное отсутствие нормальных удобств. Кернера почему-то не привлекает общество образованных немцев, нация, к которой, по его словам, он имеет честь принадлежать. Фольксдойче предпочитает диких русских! Можно было объяснить это отсутствием подходящего жилья в Городе. Но мы дали ему дом!
— Который мало отличается от тех, что в деревне. Тем не менее, правда в ваших рассуждениях есть. Я знаю ответ на ваш вопрос, Эрвин.
— Так скажите!
— С вашего позволения, с самого начала. Не хочу, чтоб вы думали: СД пребывает в благодушии. Я заподозрил Кернера, как только он появился здесь. Это мой профессиональный долг. Я был на месте гибели конвоя заключенных и знал, что списки этапа попали в наши руки. Сделал запрос. Кернер Эдуард Эрихович, 1912 года рождения был в составе конвоя.
— Это ни о чем не говорит.
— Не скажите! Русские могли сделать своему диверсанту любые документы, но договориться о расстреле колонны нашими самолетами…Тем более, в нужное время и в нужном месте. Второй раз я заподозрил Кернера, когда он вывез из Города двух молодых евреев, брата и сестру. Причем, женщина, как выяснилось, не только еврейка, но и жена командира Красной Армии! По нашим правилам, она подлежала ликвидации в первую очередь.
— Почему Кернер это сделал?
— Объяснил, что ему нужны работники. Разумеется, он не подозревал о наших планах окончательного решения еврейского вопроса, что, однако, его не оправдывает. Затем, как вы помните, он попросил передать ему пленных русских.
— Они все равно были не нужны! — сморщился Краузе.
— Разумеется! — подхватил Ланге, внутренне усмехнувшись. — После чего мы поехали в Кривичи проверить Кернера.
— Вы авантюрист, Карл! — обиделся Краузе. — Считать Кернера русским шпионом и ехать к нему без охраны?! Если б я знал!..
— Я не меньше вашего хочу жить! — усмехнулся эсэсовец. — Я знал, что мы увидим. У меня есть надежный информатор в окружении Кернера.
— Кто?
— Некто Семен Нестерович, староста деревни Долгий Мох. Его рекомендовала фройлян Валентина из вашей канцелярии. Этот Нестерович пострадал от большевиков.
— Как именно?
— Его, человека образованного, знающего несколько языков, сослали в деревню сторожить коров! Лишь за то, что отец его был арендатором и использовал труд наемных рабочих. Дикость! Иногда мне кажется, что большевики сделали все, чтоб восстановить против себя население. Тем легче нам! Нестерович часто привозит в город сливки и масло, он работает в компании Кернера, поэтому источник надежный и оперативный. Нестерович рассказал, что пленные, как обещал Кернер, содержатся под охраной и заняты на полевых работах. Однако я никогда не ставлю на одну лошадь Эрвин. Перед деревней, если вы помните, я поговорил с местным мальчишкой.
— Дали ему конфету! Помню… Спросили дорогу?
— А также, чем занят господин Кернер и его пленные. Дети — отличные источники информации, они не умеют врать. Тем не менее, вопрос с евреями оставался невыясненным, поэтому я пригласил Кернера на экзекуцию.
— Где он спас вам жизнь.
— Это как раз подозрение не сняло. Спасти жизнь врагу — лучший способ войти к нему в доверие. Классика шпионажа!
— Кернера ранили!
— Легко. Риск, конечно, но на войне риск — обычное дело. У меня было еще одно основание его подозревать: Кернер стал ночевать у фройлян Валентины из вашей канцелярии.
— Гм!..
— Да, Эрвин! Тощая, некрасивая и не слишком молодая. В Городе хватает юных и хорошеньких. Тем более что Кернер не урод, к тому же не беден… Странно, не правда ли? Если забыть, что Валентина имеет доступ к секретным документам…
— Работает на большевиков?
— Она слишком от них пострадала. Учительницу заставили мыть полы из-за бывшего мужа-еврея. Что вы? Она ненавидит евреев! Как и большевиков… Однако любая женщина пойдет навстречу любовнику. Я подумывал арестовать Кернера, как он привез в Город весть о разгроме большевистской банды. Почти одновременно я получил информацию, которая объяснила его поведение.
— Интересно!
— Кернер женился.
— Ну и что? Жену нельзя привезти в Город?
— То-то и оно! Его избранница — еврейка! Та самая жена красного командира.
Лицо Краузе выразило изумление. Ланге довольно засмеялся.
— Мне стало ясно, почему Кернер отказался собирать по деревням разбежавшихся евреев. Разумеется, это дело полиции, а не уполномоченного по заготовкам, но банду Спиридонова уничтожать мы его не просили? Что в итоге? Русский диверсант втирается в доверие немецкому командованию, обзаводится надежным источником информации в канцелярии коменданта Города, и вдруг махом отказывается от всего ради любви молодой еврейки! К тому же чужой жены! Я невысокого мнения о разведке большевиков, но подобную глупость диверсант не совершит. Кернер, как выяснилось, просто глуп и недостоин называться немцем.
— Как вы намерены поступить?
— Можно его расстрелять — на основании нарушения запрета об укрывательстве евреев. Но я, если не возражаете, хотел бы дать ему шанс. Пусть откажется от своей еврейки, окажет содействие в поимке остальных, тогда мы закроем глаза на мимолетное увлечение. Его брак с еврейкой не официальный, формально она замужем… Кернер может быть нам полезен. СД не слишком щепетильна в подобных вопросах, использует даже евреев.
— Поступайте, как знаете! — согласился Краузе. — Но почему Кернер завел роман с Валентиной?
— До случая с еврейкой я считал его прагматичным человеком. Валентина не красавица, зато имеет дом, где живет одна. Очень удобно останавливаться. Не беспокойтесь, Эрвин, эта связь более не существует. Валентина возмущена поступком любовника: мало того, что он бросил ее, так еще ради еврейки! К тому же та особа — двоюродная сестра ее бывшего мужа. Представьте негодование Валентины! Женская любовь — великое дело, но ревность и оскорбленное достоинство страшнее.
— Вы гений, Карл! — сказал Краузе. — Простите мне упреки, я не представлял, насколько хорошо вы информированы. Служба безопасности рейха имеет в вашем лице достойного представителя!
— Надеюсь, я заслужил бокал коньяка? — улыбнулся Ланге.
— Мне как раз прислали к Рождеству… Клаус!..
Денщик принес бутылку, бокалы и кружку сливок. Ланге с интересом смотрел, как гауптман наливает в бокал сливок, затем добавляет в них коньяк.
— Вы не почувствуете вкуса коньяка, Эрвин!
— Зато желудок останется цел! — сказал Краузе. — После визита к Кернеру он болел неделю. Прозит!
— Да! — сказал Ланге, смакуя коньяк. — Отсутствие Кернера сказывается на рационе. Он привозил вкусные вещи!
— Вот почему его защищаете! — засмеялся Краузе. — Любите поесть!
— У меня нет язвы!
— Уговорили! Дам Клаусу десяток солдат, пусть проедет по ближним деревням. Раз там нет диверсантов…
— Спасибо, Эрвин! — склонил голову Ланге. — Чтоб я делал без вас? Рождество на носу. Пусть это день рождения бога, в которого я не верую, но традиция есть традиция, а мы немцы сильны тем, что их придерживаемся…

19

Крайнев не подозревал, какие тучи сгущаются над его головой. Вновь оказавшись на лесной дороге за Кривичами, он направился в Долгий Мох — проситься на постой к Нестеровичам. Шел с сомнением: принять-то его примут, Семен и Настя — люди хорошие, но выйдет неловко — уходил к жене и надолго, а возвращается спустя два месяца, как побитый пес. Вышло проще, чем он предполагал. Нестеровичи встретили его приветливо, все страхи мгновенно забылись. Чтоб не думать о Соне, Крайнев набросился на работу. Зимой ее было не много, но Крайнев искал. Вдвоем с Семеном они валили лес, пилили и кололи дрова, возили сено из стожков, чинили крышу… Крайнев даже подрядился носить воду из колодца, хотя Настя протестовала — занятие считалось женским. Однако Крайнев не мог видеть, как она гнется под тяжестью двух ведер. Он пытался даже чистить картошку и мыть посуду, но Настя это решительно пресекла. Однажды она застала его пришивающим пуговицу к рубашке и едва не расплакалась:
— Зачем ты меня унижаешь?
— Привык у себя, — пытался объяснить Крайнев. — Живу один.
— Сам стираешь, убираешь, готовишь? — удивилась Настя. — Разве нельзя попросить какую-нибудь женщину?
— Повадится — не выгонишь! — подмигнул Крайнев.
Настя засмеялась, недоразумение было исчерпано. Больше он не брался за «женскую» работу, мужской хватало. За день он уставал так, что с наслаждением валился в постель и спал крепко, без снов. Настя не делала попыток сблизиться, с ней у Крайнева установились ровные дружеские отношения, чему он был чрезвычайно рад. С появлением в Кривичах Гольдберга Настя перестала работать в фельдшерском пункте, теперь они много времени проводили вместе.
Дом у Семена был небольшой, куда меньше квартиры Крайнева, трем взрослым людям в нем казалось тесновато. Семен спал на печи, Настя — на кровати за ширмой, Крайнев ютился на широкой лавке под окном. Чувствовал он себя неловко — казалось, что стесняет хозяев. Месяц-другой пожить — это куда ни шло, но чтоб надолго? Можно перебраться в кривичскую контору, там места хватает. Но там Соня и Гольдберг, видеть их Крайневу не хотелось. Он решился рассказать о своих сомнениях Насте.
— Что ты? — испугалась она. — Нас тут шестеро жило, всем места хватало! Братики такие хорошие были, я их любила…
Настя всхлипнула, и Крайнев, не удержавшись, погладил ее по голове. Настя ткнулась лицом ему в грудь, Крайнев, поглаживая ее по спине, дал ей выплакаться. После этого разговора Крайнев решил, что будет считать Настю младшей сестрой, она, похоже, это поняла и приняла.
В сарае Семена Крайнев обнаружил несколько фильтрующих коробок для противогаза. Их подобрали на поле боя с остальной амуницией. Одежду, обувь, ремни давно разобрали бойцы Саломатина, резиновые маски растащили запасливые крестьяне; коробки валялись без дела. Крайнев предложил использовать их для очистки самогона — внутри коробок имелся замечательный угольный фильтр. Попробовали.
— Слеза! — оценил Семен, отхлебнув из стакана. — Лучше казенной водки…
Несколько дней фильтровали запасы Нестеровича. Они, к удивлению Крайнева, оказались значительными.
— Зачем столько? — поинтересовался он, таща в кладовую очередную бутыль.
— Рождество, Крещение, Масленица… — стал перечислять Семен. — А там, вдруг и свадьба. Плохой хозяин самогон у людей занимает, у хорошего должен быть свой…
Новый, 1942 год, пришел незаметно — в деревне не было привычки отмечать этот праздник. Перед Рождеством Семен привез из Города Валентину Гавриловну. Они замечательно веселились: катались на санях, ходили в гости, пили, пели, танцевали… С поздравлениями и подарками приезжал Саломатин: Крайневу он преподнес великолепный немецкий кинжал с эмблемой «SS» на рукояти, Семену — трофейные сапоги, Насте и Валентине Гавриловне — по платочку. Крайнев в ответ вытащил новенькую суконную гимнастерку с тремя эмалевыми кубиками в петлицах, приобретенную в Москве через сайт реконструкторов. Гимнастерка обошлась недешево, но подарок того стоил: Саломатин едва не прыгал от радости. Его старая форма распалась от ветхости, и командир партизанского отряда ходил в мундире немецкого танкиста. Уезжая, Валентина троекратно расцеловалась с Крайневым и шепнула на ухо:
— Ланге очень тобой интересуется. Расспрашивал меня.
— Не только тебя! — сказал Крайнев, вспомнив рассказы Семена.
— Вызнавал про наши отношения, спрашивал о Соне, он как-то узнал. Я ответила, что тебя выгнала и впредь не хочу знать. Так что ко мне не заезжай! Лучше совсем не появляйся в Городе! Если что, дам знать через Семена.
— Спасибо! — поблагодарил Крайнев.
— Тебе спасибо — послушал старших! — лукаво улыбнулась Валентина. — Умничка! Береги Настеньку!
— Она мне как сестра! — возразил Крайнев.
— Тебе, может, и сестра, — засмеялась Валентина, — но ей ты точно не брат.
Крайнев не стал спорить. Не было желания и здоровья. В праздники он простудился, стал надсадно кашлять, а потом и вовсе свалился в лихорадке. Испуганная Настя хотела бежать за доктором, но Крайнев запретил. Менее всего ему хотелось видеть подле себя Соню или счастливого Гольдберга. Крайнев достал из аптечки упаковку мощного антибиотика, специально припрятанного ради такого случая (непривычных к лекарствам жителей сорок первого вытаскивали с того света более древние препараты), стал пить. Болезнь сопротивлялась. Температура скакала под сорок, Крайнев надсадно кашлял, болело в груди — воспаление легких, как определила Настя. Она не отходила от него. Обтирала пышущее жаром тело влажной тряпицей, парила ноги, делала компрессы, поила травяными отварами и медом. Просыпаясь ночами, Крайнев чувствовал на своем лбу маленькую, прохладную ладошку. Стоило ему пошевелиться, как она подносила в кружке воду или молоко, шепотом спрашивала, не хочет ли он по нужде. Не понятно, когда Настя спала, но днями она все также хлопотала у печи, кормила его и отца, доила корову, мыла и стирала. Давалось ей это, видимо, нелегко. Однажды Крайнев проснулся и в лунном свете, струившемся из окна, увидел: Настя сидит и клюет носом. Он встал и снял ее с табуретки. Она уснула у него на руках. Крайнев отнес сиделку за ширму, уложил в кровать и накрыл одеялом. Назавтра он попросил Настю ночами не дежурить.
— Вдруг тебе станет плохо?! — возразила она.
— Позову! — пообещал он.
— Вдруг сил не будет?
— Ночью тебя в постель отнес — сил хватило.
Настя покраснела и больше не спорила. Ее трогательная забота пробудила в Крайневе раскаяние. Он подумал, что до сих пор мало уделял внимания замечательной девушке. Настя умна, искренна, у нее отзывчивое и доброе сердце. Он любопытна, хочет знать побольше, а он отмахивается от ее вопросов, ссылаясь на дела. На самом деле, ему просто лень. Подсказки Насти помогли ему обзавестись источниками информации в Городе (одна Валентина Гавриловна чего стоит!). Она не жалуется, кормит его, обстирывает, за больным вот ходила… Крайнев обругал себя «скотиной» и дал слово при первом удобном случае исправиться.
Антибиотики ли помогли, Настина ли забота, но болезнь сдалась. Ощутив выздоровление, Крайнев попросил Семена истопить баню и долго с наслаждением парился, выгоняя из тела остатки хвори. Ему никто не мешал: Семен уехал в Кривичи, а Настя куда-то ушла — наверное, к подругам.
Крайнев смыл с себя пот и уже собирался одеться, как в парную заглянула Настя.
— Помылся?
— Только оденусь! — ответил Крайнев, решив, что его выпроваживают.
— Погоди! — остановила Настя и втащила чугун с каким-то дымящимся варевом. В бане запахло сладко-пряным.
— Лечить тебя буду! — сурово сказала Настя, опорожнив чугун в бадейку с чистой водой. — Садись!
Расслабленному парилкой Крайневу спорить не хотелось. Он не стеснялся своей наготы — перед сестрой-то? Хочет лечить — пусть! Крайнев сел на мокром полу, прикрыв из вежливости промежность ладошкой, Настя, оставшись в одной рубашке, поливала его из ковшика. При этом она еще шептала — какой-то заговор, как понял Крайнев. Он хотел подшутить над методами лечения будущего врача, но решил не обижать. Чем бы дитя не тешилось… Теплый травяной отвар лился на его голову, плечи, спину, живот; странный медовый запах кружил голову, Крайнева едва не повело. Усилием воли он заставил себя собраться и выдержал процедуру до конца.
— Теперь ты меня! — велела Настя голосом доктора. — Чтоб не хворала! Ишь, кашлял! Мог заразить…
Она стащила рубашку и, обнаженная, стала перед ним, опустив руки вдоль бедер. Крайнев смутился такому повороту, но молча взял ковшик. Он поливал ее, легонько поворачивая, чтоб отвар попал на все части тела. Не спешил. Крайнев привык видеть Настю в домашней, мешковатой одежде и сейчас молча изумлялся. Перед ним стояла не девочка-подросток, какой он ее считал, а взрослая, изящно сложенная женщина. У Насти оказалась узкая талия, плавная линия бедер, небольшая, но красивая грудь капельками. Крайнев разглядел стройные ноги, узкие в колене, тонкие лодыжки, маленькие пяточки… Он не верил глазам. Откуда такое чудо в медвежьем углу? Это крестьянская девушка, каждый день выполняющая нелегкую домашнюю работу? Не может быть! Куда он смотрел раньше?!
Поворачивая Настю, Крайнев слегка касался ее, и в какой-то момент кровь ударила ему в голову. Потянулся обнять — и сразу получил по рукам.
— Настя!.. — сказал он хрипло.
— Не смей! — сердито сказала она. — Мне на деже сидеть!
— На какой деже?
— В которой тесто месят. Невесту перед домом жениха на дежу садят — проверить: честная замуж идет или распутничала. Тетки смотрят, как села, как ноги держит… От них не укроется!
— Какие тетки?
— Жениховы!
— Так ты замуж собралась! — сообразил Крайнев. — А кто жених?
— Узнаешь! — пообещала Настя и скользнула в предбанник.
Крайнев сел на лавку, мысленно ругая себя последними словами. Похотливый сатир! Позарился на чужую невесту! По голове надо было дать! Бадейкой… Процесс самобичевания прервала Настя.
— Не смей смывать отвар! — велела, заглянув в баню. — Оботрись и одевайся!
Крайнев послушался. Из бани он вернулся расстроенным. Ужиная, Крайнев украдкой поглядывал на Настю. «С чего ей приспичило замуж? — думал он. — Всего восемнадцать! После войны поступила бы институт, стала врачом… Вместо этого будет всю жизнь коров доить, да в огороде копаться! Кто, интересно, жених? Наверное, ее ровесник, парней постарше мобилизовали. Разве он понимает, какое сокровище нашел? Нарожает кучу детей, со временем станет попивать, да жену поколачивать, как все деревенские… Эх, Настя!..» Крайневу хотелось об этом поговорить с названной сестрой, но он не решился. Наскоро перекусил и лег спать. Ночь прошла ужасно. Ему снилась Настя. Он обнимал и целовал ее, она горячо отвечала и они сливались воедино… После чего Крайнев просыпался от ощущения липкой влаги в промежности. Так повторялось несколько раз. Встал он разбитым. Виновата была Настя: ей не следовало показываться перед ним голой. Он взрослый мужчина и давно не знал женщины! Неудивительно, что стал грезить, как подросток. Забыв собственное обещание исправиться, Крайнев решил выговорить самозваной целительнице. К его удивлению Насти дома не оказалось. Завтраком угощал Семен.
— Вроде поправился… — удивился он виду постояльца. — Опять жар?
— Не выспался! — буркнул Крайнев.
— Пахнет от тебя странно, — продолжил Семен, потянув носом. — Это что?
— Настя лечила… Отваром.
Семен изумленно глянул на него и еще раз втянул воздух.
— Чабрец… Она поливала тебя чабрецом? В бане?
Крайнев кивнул.
— Ну, чертовка! — рассердился Семен. — То-то, думаю, шмыгнула куда-то. Чуяла, лиса! Прости, Ефимович, не досмотрел! Я ее — вожжами! Пусть только вернется!
— В чем дело? — не понял Крайнев.
— Есть такое поверие, — нехотя сказал Семен. — Если девушка в бане обольет парня чабрецом и произнесет над ним заговор, он будет любить ее до смерти, никогда не посмотрит на другую.
— А если парень после этого обольет девушку? — спросил Крайнев, кусая губы, чтоб не рассмеяться.
— Она будет любить его также крепко… — Семен вдруг хватил кулаком по столу. — Но ведь как подгадала, чертовка! Меня нет, а ты — в баню…
— Что теперь делать?
— Беги, Ефимович! — сказал Семен, и Крайнев заметил веселые искорки в его глазах. — Чем дальше, тем лучше. На расстоянии заговор не действует.
Крайнев сначала прыснул, потом захохотал во весь голос. Слезы брызнули из его глаз, он утирал их и крутил головой, не в силах остановиться. Семен смотрел молча.
— Она мне лягушечью лапку в подушку зашивала, еще у Сони, — выдавливал Крайнев из себя, между приступами смеха. — Не помогло… Ребенок… Телом взрослая, а ум детский. Ничего не будет, Семен! Не надо ее вожжами…
— Тебе видней! — с облегчением согласился Семен и вытащил из щели плоский немецкий штык. — Кабанчика буду колоть. Поможешь?
На то, чтоб осмолить и разделать свиную тушу ушел почти день. Шкуру обжигали соломенными жгутами. Появившаяся неизвестно откуда Настя ловко вязала их. Ни Семен, ни Крайнев ничего не сказали ей. Крайнев, правда, не сдержался, улучил момент и подмигнул с ухмылкой. Настя покраснела и потупилась. Крайнев остался очень довольным. Потом они таскали в погреб куски мяса, бадейки с салом и внутренностями. Семен достал бутыль заветного «слезового» самогона. Кабанчик, как водится, был достойно обмыт, и хорошо шел под самогоночку в виде скворчащей на сковороде свежины. Спать Крайнев лег рано и выспался великолепно. Проснувшись на рассвете, он умылся, гладко выбрился и сел за стол. Семен ушел спозаранок, завтракал Крайнев в одиночку. Настя подала пирожки, облитые сметаной. Крайнев с удовольствие поглощал их, запивая парным молоком. Настя за стол не села, хлопотала у печи. Молоко в кружке быстро кончилось, Крайнев требовательно поднял взгляд. Настя метнулась в сени, обратно появилась с кувшином. Внезапно взгляды их встретились и замерли. Кувшин выпал из настиных рук. Крайнев рванулся подхватить, но опоздал: кувшин, расплескивая молоко, покатился по полу. Зато в руке Крайнева оказалась настина ладошка — маленькая и трепещущая пичужка.
Пичужка попыталась вырваться, но Крайнев не отпустил. Даже накрыл для верности другой ладонью. Пичужка замерла. Крайнев осторожно раскрыл захват, наклонился и внимательно рассмотрел добычу. Пальчики у нее были длинные, с розовыми ноготками, суживавшиеся к кончикам. Он так восхитился их изяществом, что расцеловал каждый. Затем чмокнул пичужку в головку-запястье.
Над головой его послышался стон, и пичужка исчезла. Зато на грудь порхнула птичка, маленькая, дрожащая от своей смелости. Он погладил ее по спинке, успокаивая, затем стал целовать глаза, носик, губки… Она отвечала сначала робко, затем — все более и более страстно. Когда губы ее непроизвольно раскрылись, он тут же воспользовался этим. От долгого поцелуя оба едва не задохнулись.
— Настенька! Милая! — сказал он, отстраняясь. — Родная моя! Простишь ли ты меня! Я слепой дурак! Искал единственную, а ты была рядом. Смотрел на тебя, но не замечал. Видел в снах, но не узнавал. Твой чабрец промыл мне глаза. Я люблю тебя! Больше жизни! Прости, что не сказал это раньше. Я, как медведь в берлоге — не проснется, пока не ткнуть шестом…
Глаза ее наполнились влагой. Он стал нежно их целовать.
— Пойдем! — сказала она горячим шепотом.
— А дежа? — тем же шепотом спросил он.
— Пропади она пропадом! У тебя все равно теток нету. Я так долго ждала. Счас умру…
За ширмой он помог ей раздеться, усмиряя Настины порывы все на себе разорвать, уложил под одеяло, и через минуту забрался сам. Боясь сделать ей больно, он ласкал ее руками, не забывая шептать в маленькое ушко сладкие слова. Он даже не подозревал, что знает их так много. Они рождались на его губах и улетали, на смену приходили другие — еще более красивые и ласковые. Настя с силой прижималась к нему — словно хотела стать одним телом, он не препятствовал. Скоро она задышала часто-часто, застонала от наслаждения, заметалась в приливе страсти. Только тогда он бережно проник внутрь. Она радостно потянулась навстречу, обняла его крепко и не отпускала, пока он не захлебнулся собственным стоном. Их страсть притихла, но не исчезла совсем. Они продолжали целоваться и гладить друг друга, это длилось бы бесконечно, не стукни входная дверь. «Семен!» — понял Крайнев, но не подумал вставать.
Тяжелые шаги протопали от порога к ширме и замерли. Семен кашлянул раз, другой. Они лежали тихо, давясь от смеха.
— Кто здесь полы молоком моет? — грозно спросил Семен. Они захихикали.
— Вставайте, лежебоки! — примирительно сказал Семен. — Работы невпроворот. Деревню на свадьбу звать, столы-лавки сбивать, закуски готовить… Успеете намиловаться…

* * *

Свадьбу сыграли веселую и многолюдную. Настя сидела за столом в костюмчике из подаренного Крайневым шевиота. Сшила она его давно, но Крайневу не показала — он и думать забыл о своем подарке. Зато ему пришлось лихорадочно искать наряд: костюм, в котором он вернулся в декабре, был хорош для работы, но не годился для праздника. В московском магазине костюм в стиле сороковых годов прошлого века не купишь, хорошего портного, чтоб пошить, не найдешь. Крайнев всерьез подумывал о военном мундире интенданта третьего ранга, который можно достать у реконструкторов, но чужой мундир на своей свадьбе… Помощь пришла неожиданно. Как-то в дом зашла делегация: двое мужчин и женщина, все немолодые. Лица их показались знакомыми, присмотревшись, Крайнев понял: евреи из Города, он выдавал им аусвайсы. Гости поклонились, и старший положил на стол большой сверток.
— Люди говорят: женитесь, — сказал тихо. — Мы подумали: нужен костюм.
Крайнев взял сверток. Внутри оказались френч и галифе из темно-синей тонкой шерсти. Крайнев забежал за ширму, переоделся — френч и галифе сидели, как влитые. О чем он радостно сообщил гостям.
— Тридцать лет шью! — улыбнулся старший из гостей. — Достаточно глянуть на человека — и мерка снята. У вас, товарищ, фигура хорошая, легко шить.
— Сколько? — спросил Крайнев, доставая кошелек.
— Нисколько! — спрятал руки старший. — Это подарок. От нас. Изя, — он коснулся плеча спутника, — дал отрез, я шил. Мира тоже имеет сказать.
Женщина вышла вперед и протянула Крайневу нечто тяжелое в тряпице. Он развернул. В ладонях заструилось ожерелье из серебряных колец и пластин со вставками из бирюзы.
— Подарок невесте, — улыбнулась Мира. — Пусть ей будет счастье!
— Я так не могу! — запротестовал Крайнев, но портной решительно прервал его:
— За то, что вы сделали, полагается памятник из чистого золота. При жизни. Мы бедные люди и не имеем столько. Берите, что есть, и не обижайте отказом.
Крайнев молча расцеловался с каждым и усадил за стол. Гости степенно выпили с ним по чарке «слезового», закусили квашенной капусткой и откланялись. Приглашение на свадьбу они вежливо отклонили. Крайнев не стал настаивать.
Подарки Крайнев хранил в тайне даже от Насти. В назначенный день он встал затемно, переоделся и в обновке показался невесте. Она обрадовано запрыгала вокруг него, и тогда он достал ожерелье. Она не позволила его надеть, вначале долго рассматривала, любуясь блеском камней. Крайнев честно признался, откуда у него все это.
— Видела, как они приходили, — вспомнила Настя, — подумала: что-то просить. Какие люди!
— Хорошие люди! — подтвердил Крайнев и повел показывать гостям невесту.
На свадьбе гости громко восхищались красивой парой, но Крайнев чувствовал, что восхищение не совсем искреннее. Пару раз он уловил шепот: «Зачаровала…» и понял: Настю не считают ему ровней. Невеста тоже услышала, заволновалась и за праздничным столом выглядела неважно: бледная, с красными пятнами на лице. Крайнева это не смущало: он знал, какая она на самом деле.
Женихом на деревенской свадьбе было хорошо. Не требовалось куда-то ехать, посещать обязательные места, фотографироваться и совершать массу других глупостей. Обрядами занимались сваты, от молодых требовалось чинно сидеть в красном углу и робко целоваться под крики «Горько!». Они и сидели, взявшись за руки, пряча эти сцепленные руки под столом. Обошлось без столь страшной для Насти дежи и проверки ночной рубашки наутро. Пара глупых баб сунулась соблюсти обычай, но Семен встретил их с немецким штыком в руках. Он встал на пороге и отточенным до бритвенной остроты лезвием стал подрезать ногти. Бабы проглотили заготовленные слова и пулей выскочили из сеней.
В церковь они не поехали, в эти дни не венчали. Крайнев думал, что съездят позже, но Настя молчала. Он спросил сам.
— Потом! — отмахнулась она. — Перед венчанием надо исповедаться, узнает батюшка, что до свадьбы жили, наложит епитимью. Запретит спать вместе до венца. Подружки замуж выходили, рассказывали. Я не хочу без тебя даже ночь!
— Что люди скажут?
— Они без того говорят! Чародейством мужа добыла… Конопатая, тощая, а какого мужика оторвала! Зачаровала…
— Не слушай дураков! — упрекнул он. — Что они понимают? Ты самая красивая! Я насмотреться на тебя не могу! На твои милые конопушки, маленькие ножки, ручки, пальчики…
— В твоем времени нет таких девушек?
Крайнев хватил ртом воздух.
— Ты знаешь?…
— Давно! — беззаботно ответила Настя. — Папа сразу заметил: говоришь не так, держишь себя не как мы, по-другому относишься к людям и вещам. Мы очень удивились, когда ты принес дорогие отрезы и попросил взамен домотканую одежду. Позже папа показал мне твою. Эти застежки…
— Молнии…
— Я только раз видела. В школу приезжал летчик, у него была кожаная куртка на молнии. Все рассматривали, щупали… Та молния была металлической, а твои сделаны из неведомого материала. Папа вытащил нитку из твоего костюма и поджег. Она стала закручиваться шариком и вонять…
«Чертовы китайцы! — мысленно выругался Крайнев. — На этикетке — хлопок…»
— Потом твоя одежда внезапно исчезла. Ты тоже исчезал. Растворился, но через мгновение появился обратно с узлом в руках. Там были лекарства и много других нужных вещей. Нам сказал, что купил в Городе, хотя никуда не ездил…
— Подглядывала? — укоризненно спросил Крайнев.
Настя захихикала.
— Не стыдно?
Она закрутила головой.
— Взять бы вожжи!
— Не возьмешь!
— Почему?
— Потому что добрый.
— Злой! — делано рассердился Крайнев, отстраняясь.
— Добрый! Добрый! — запротестовала Настя, вновь устраиваясь на его груди. — Ты как папа: грозит вожжами, а ни разу ни ударил. Я тебя полюбила, как только увидела.
— Так не бывает!
— Бывает! — не согласилась Настя. — Мы с подружками решили гадать на суженых, я спросила у мамы как лучше. Она ответила: «Зачем гадать? Суженого сразу узнаешь!» «Как?» — спрашиваю. «Просто! Видела, как цыпленок бежит к наседке и прячется под крыло? Ему становится тепло и спокойно, глазки закрывает. Почувствуешь от парня такое тепло, захочешь прислониться и глазки закрыть, значит, суженый!» Мне захотелось.
— Ты не очень-то походила на цыпленка! — сказал Крайнев, трогая ее голову. — Скорее на ежика. Маленького и колючего.
— На тебя очень сердилась! — сказала Настя. — В любви не признавался!
— Чтоб признаться, надо полюбить.
— Так любил же!
— Я?
— Конечно! Я спросила тогда у мамы: «Как узнать, что он любит?» «Наседка, когда защищает цыпленка, бросается даже на коршуна, — ответила. — Не думает, что может погибнуть. Если он за тебя хоть на смерть — значит, любит!» Ты двух немцев убил, меня защищая. Застрелил пьяницу, что меня ударил!
— Хм!.. — сказал Крайнев.
— Я чувствовала, что тебе не безразлична. Помнишь, проведать тебя пришла, раненого, и Соней застала? Ты побежал за мной, стал утешать, а когда я сказала: «Утоплюсь!», испугался.
— Это получилось! — подтвердил Крайнев. — Испугала…
— К нам вернулся, ухаживать начал. Воду носил, работу за меня делал. Спать меня укладывал, когда возле тебя засыпала. Жалел. Когда любят, жалеют…
— Чем дольше я тебя слушаю, — сказал Крайнев, — тем больше о себе узнаю. Особенно впечатлило сравнение с наседкой.
— Вредный! — Настя стукнула его кулачком в грудь.
— Начинается! — вздохнул Крайнев. — Только женился!
— А ты не смейся! Я правду говорю! Влюбился — и все!
— Зачем же тогда чабрецом? — спросил Крайнев. — И лапку лягушачью…
— Дождаться не могла, — вздохнула Настя. — Думала: исчезнет — не поцелуемся даже!
— Не исчезну! — заверил Крайнев. — Меня там некому бить.
— Прицепился! — рассердилась Настя. — Можно подумать, у вас мужья жен не бьют!
— Случается! — согласился Крайнев. — Бывает, муж — жену, бывает наоборот. Мы уже определились.
— Не буду больше! — сказала Настя.
— Бей хоть каждый день! — сказал Крайнев. — Заберу к себе — хоть ногами.
— Если б мог, забрал бы Соню, — хмыкнула Настя. — Разве не так?
Крайнев понурился.
— Потому она тебя выгнала! — злорадно сказала Настя. — Хотела, чтоб с ней всю жизнь. Разве можно загадывать в войну? Не любила она… Я не в обиде. Не выгнала б, сам не пришел. Мог исчезнуть, не сказав, как меня любишь… — она всхлипнула.
— Настя! — сказал Крайнев. — Я тебе обещаю… Жизнью клянусь… Даже если придется остаться здесь… С Соней не получилось, но я что-нибудь придумаю.
— Хоть бы глазком взглянуть, как там в будущем! — сказала Настя. — У вас нет войны?
— Нет.
— А голода?
— Нет.
— Коммунизм?
— Нет.
— Но людям хорошо?
— По-разному. Есть богатые, есть бедные…
— Главное, что не война, — согласилась она. — Ты в каком городе живешь?
— В Москве.
— Правда? — изумилась она. — Я дальше Города нигде не была. Вот бы посмотреть!
— Посмотришь! — сказал он со страшной решительностью. — И не только столицу. Мы полетим к морю. Хочешь — в Испанию, хочешь — в Грецию, можно в Турцию или Таиланд…
— Нам разрешат?
— У нас не спрашивают разрешения. Садятся в самолет и летят.
Она захлопала в ладоши.
— Я не никогда не видела моря. И папа не видел. Даже не представляю, какое оно!
— Большое, теплое и ласковое. Мы ляжем на берегу, волны станут подкрадываться и щекотать нам пятки. Они игривые…
Она засмеялась. Крайнев взял ее ладошки, стал целовать — пальчик за пальчиком.
— Никому не рассказываю, что ты мне руки целуешь! — сказала Настя. — Чтоб не завидовали.
— Я больше не буду! — сказал Крайнев.
— Что ты! — испугалась Настя. — Целуй! Мне приятно.
— Целовать будем другие места!
— Какие? — шепотом спросила Настя.
— Такие! — сурово ответил Крайнев.
Настя покраснела и стала расстегивать пуговицы на платье.
— Одного не могу себе простить, — вздохнула, — как я сразу не догадалась с чабрецом?…
Они постоянно были вместе. Крайнев забросил домашнюю работу, Насте поневоле приходилось заниматься. В такие минуты Крайнев или помогал, или сидел, наблюдая за ней. Она чувствовала его взгляд, оборачивалась и улыбалась… Волна нежности накатывалась на Крайнева, такая сильная, что проступали слезы. Закончив работу, Настя присаживалась рядом или забиралась ему на колени; они могли сидеть так часами, ни о чем не говоря. И без того было хорошо. Семен, видя все это, перебрался жить в баню, а в дом заглядывать лишь поесть или позвать зятя пособить каком-либо деле. Днем молодожены не ложились в постель. Настя стеснялась — вдруг кто-то зайдет, а он не хотел ее огорчать. Все равно темнело рано, и ночи стояли зимние, длинные. Они ждали их с затаенной радостью, вместе бежали запирать дверь. После чего Крайнев брал ее на руки, нес за ширму, она в это время расстегивала пуговицы на платье и распускала косы. Он опасался вызвать у нее стыд, ласкал бережно. Она отдавалась ему с радостью, а после нежно целовала, отчего у Крайнева наворачивались слезы. Они засыпали, обнявшись, и просыпались вместе; стоило одному встать, как другой тут же подхватывался. В баню они ходили вдвоем. Настя расплетала косы; волосы, густые, тяжелые, падали, закрывая ее до пояса. Она обожала, чтоб он ее мыл, жмурилась от удовольствия, и в свою очередь старательно терла ему спину мочалом. В предбаннике он с головой укутывал ее в тулуп и на руках нес в дом, чтоб, не дай бог, не простудилась. Она сидела внутри тихо, как мышка. В доме Настя сразу располагалась перед открытым зевом печи, сушила волосы, медленно расчесывая их гребнем, а он наблюдал за ее движениями, тая от счастья. Еще они искали друг у друга в головах. Насекомых по деревням хватало, принести в дом вшей было проще простого. «Как обезьянки!» — шутил Крайнев, но, стесняясь даже себе признаться, очень любил, когда она перебирала его волосы тонкими пальчиками. В свою очередь он поддевал гребнем прядь любимых каштановых волос, перебрасывал на сторону, тщательно исследуя образовавшийся пробор. Дурачась, он часто притворялся, что ловит насекомое, топотал подушечками пальцев по пробору, она фыркала и смеялась…
Крайнев не стал осыпать Настю подарками, как когда-то Соню, хотя очень хотелось. Чувствовал, что вызовет неловкость. К свадьбе он приобрел пару обручальных колец из белого золота; они выглядели простенько, хотя стоили недешево. Еще купил роскошную шаль из козьего пуха. Настя ахнула, когда он закутал ее в мягкие кружева, но носить не стала — сложила в сундук про запас. Время от времени она доставала шаль и, разложив на коленях, бережно гладила мягкий пух. Выглядела она при этом такой счастливой, что Крайневу становилось неловко. Он готов был ради нее на любые жертвы, а тут какая-то шаль!..
От них постоянно исходило счастье, окружающие это сразу чувствовали. Саломатин как-то приехал по делу, но, глянув на молодых, засобирался обратно. Крайнев остановил.
— Ильин поправился! — сказал Саломатин. — Уже не хромает. Просит отпустить его в округ к подпольщикам.
— Пусть едет! — махнул рукой Крайнев.
— Нужны документы и штатская одежда.
— На складе есть отрезы, пусть выберет, я знаю хорошего портного. Аусвайс выпишем на любую фамилию. Дам денег…
— Договорились! — сказал Саломатин и пошел к порогу. Крайнев вышел его провожать.
— Говорил — везучий на баб! — пробурчал комбат, вскакивая в седло. — Счастливчик!
— В этот раз не отбивал! — засмеялся Крайнев.
— В том-то и дело, — вздохнул Саломатин. — Я Настю не замечал. Теперь смотрю и не верю. Где глаза-то были? Расцвела, как подснежник в марте!
— Хорошие слова! — оценил Крайнев. — Не забудь! Девушкам понравятся.
— За вами, интендантами, не угонишься! — сказал Саломатин…
Много позже Крайнев не раз упрекал себя за эти месяцы бездействия. Вокруг гремела война, лилась кровь, гибли тысячи людей, а он затворился в деревне Долгий Мох, как на необитаемом острове, и наслаждался любовью, забыв обо всем. Умом Крайнев понимал: то, что случилось впоследствии, он все равно предотвратить не мог. Однако ум не всегда бывает в согласии с сердцем. Слишком страшной оказалась расплата.

20

В окно поскребли под утро. Крайнев проснулся и несколько мгновений настороженно прислушивался, ожидая, повторится ли странный звук. Не повторился. Зато послышалось, как завозился, гремя цепью, Полкан во дворе. Внезапно пес заскулил, и Крайнев, сунув босые ноги в сапоги, как был, в одном белье, выскочил наружу.
В предутренних семерках он не сразу заметил скорчившуюся у стены фигурку. Подбежал, наклонился.
— Они знают, кто ты! — еле слышно прошептала Валентина Гавриловна. — Я ночь шла…
Крайнев поднял ее и на руках занес в дом.
— Разотри водкой! — велел проснувшейся Насте. — Дай внутрь! — и, даже не накинув шинель, побежал звать Семена.
Спустя несколько минут все сгрудились вокруг Валентины Гавриловны. Растирания, а всего более — полстакана самогона принятого внутрь помогли: женщина ожила. На побелевшем лица выскочили красные пятна, укрытая одеялами Валентина Гавриловна самостоятельно села и привалилась к стене.
— Как ты перестал ездить в Город, — стала рассказывать одевавшемуся Крайневу, — у немцев стало плохо с продуктами. Денщик коменданта Клаус повадился ездить по ближним деревням. Покупал или выменивал сало, масло, яйца. Русского он не знает, для переговоров брал свою шлюшку. Раз они заехали во Вдовск, и шлюшка увидела на улице Мордку Иткина, — Валентина Гавриловна всхлипнула. — Его в Городе все знали — женский парикмахер…
Крайнев скрипнул зубами, понимая, что будет дальше. Он запретил евреям селиться близко к райцентру. От Города до Вдовска рукой подать. Мордка слишком поверил в силу фальшивого аусвайса…
— Шлюшка сказала о Мордке Клаусу, тот — Ланге. Немцы схватили Мордку и его семью. Привезли в Город, стали пытать. Сначала Мордку. Хотели знать, кто дал аусвайс. Били страшно, но Мордка молчал. Тогда привели его детей, стали пытать на глазах отца. Лично Ланге. Мордка откусил себе язык. Боже! — Валентина Гавриловна зарыдала. — Откусил и выплюнул прямо Ланге в лицо! Парикмахер! Маленький, тихий, вежливый… Никогда слова плохого не сказал… Кто мог думать! Ланге застрелил его и велел привести жену. Она не выдержала. Ее убили вместе с детьми… Ланге знает, что твоя настоящая фамилия Брагин, что ты интендант третьего ранга, а не Кернер…
— Об отряде Саломатина тоже знает? — спросил Крайнев, изо всех сил сохраняя спокойствие.
— Думаю, нет. Ланге говорил о твоей личной охране, считает, что в ней человек двадцать-тридцать. Но все равно вызвал из округа роту карателей. Литовцев — сами немцы грязные дела не любят. Сегодня утром, они поедут «наказывать» за укрывательство евреев Вдовск. Завтра — Кривичи. Я, как узнала, сразу сюда! Днем из Города не выйти, дождалась, пока стемнеет. Ночь шла. Думала, не доберусь. Снег глубокий, мороз, волки в лесу воют… Уберег Господь…
— Присмотри за ней! — велел Крайнев Насте…
Вдвоем с Семеном они оседлали коней и помчались в Кривичи. Как не погоняли лошадей, но затратили полчаса. Еще столько ушло, чтоб поднять по тревоге отряд Саломатина, собрать верховых коней и упряжные сани. План действий обсуждали на скаку. Отряд всадников, прибывший к Вдовску первым, скует боем карателей. Затем подтянутся бойцы на санях… Они стегали коней, не жалея, но Крайнев, как и Саломатин, понимали: опоздали. Немцы начинают операции на рассвете, а отряд выехал засветло. До Вдовска более двадцати километров по засыпанной снегом дороге… Ясно было и другое: если все же успеют, то против роты обученных и отлично вооруженных карателей им не продержаться. Но хоть жители Вдовска успеют убежать. Пусть даже не все…
Они почувствовали запах гари еще на подъезде. По команде Саломатина отряд рассыпался по лесу, продираясь к Вдовску, сам комбат с Крайневым и Семеном продолжили скачку по дороге. Лес кончился внезапно, открыв Вдовск. Вернее, то, что от него осталось. Деревня догорала. Обрушившиеся срубы домов дотлевали, закопченные остовы печей торчали посреди пепелищ, как обезглавленные тела великанов.
Крайнев пришпорил немецкого жеребца и первым ворвался на улицу. И тут же натянул поводья. На обочине ничком лежал мальчик. Крайнев соскочил и перевернул безжизненное тело. Мальчику на вид было лет семь-восемь, видимо, он сбежал в суматохе, но пуля догнала…
Крайнев опустил начавшее костенеть тело на снег.
— Других убитых не видно! — сказал Саломатин, остановив коня. — Успели убежать?
— Они в домах, — хрипло сказал Крайнев. — Или в большом сарае. Немцы жгут людей заживо — такой у них порядок.
Подскакавшие бойцы Саломатина рассыпались по деревне, разыскивая уцелевших. Возвращались один за другим с застывшими лицами. Сам Крайнев к пепелищам не ходил, не смог. Последним прискакал Семен. Мешковато сполз с седла.
— Кум у меня здесь, — сказал, ни к кому не обращаясь. — Пятеро детей…Лежат на пепелище головешками… Тридцать дворов — и никого живого! Как это так? Как можно? Дети в чем провинились?…
— Фашисты! — буркнул Саломатин. — Давно надо было гарнизон разнести! Боялись некоторые…
— Завтра — Кривичи! — прервал Крайнев.
— Уведем людей лес! — предложил Саломатин.
— Больше тысячи человек? Немцы сожгут Кривичи, где жить? До лета половина людей замерзнет или умрет с голоду. После Кривичей, наступит очередь другой деревни… Весь район в лес? Бить их надо! До единого! Чтоб забыли дорогу!..
— В открытом бою не сдюжим! — вздохнул Саломатин. — Немецкая рота — две сотни человек, двенадцать пулеметов. Наверняка присоединится городской гарнизон: Кривичи — деревня большая, ротой не заблокируешь. У нас меньше сотни бойцов, а пулеметов три, считая два немецких, к которым по коробке патронов.
— Пушка! — напомнил Крайнев.
— Шрапнель хороша при скоплении пехоты. На развернувшуюся цепь воздействие слабое. К тому же у них минометы.
— Надо встретить их на дороге! — сказал Семен. — Как ты сделал в августе. Я знаю место…
Увидев открывшуюся перед ними пойму реки, Крайнев с Саломатиным молча переглянулись. Семен был прав. Дорога на Кривичи спускалась с отлогого левого берега поймы, пересекала заснеженный заливной луг, далее — деревянный мост над скованной льдом рекой и взбиралась на высокий правый берег. От него до моста чуть более сотни метров. Если разместить на гребне отряд и ударить внезапно по подошедшей колонне…
— Пушка может стрелять только с закрытой позиции, — сказал Саломатин. — Берег слишком высокий — на прямую наводку не выставишь. Как корректировать огонь? Телефона у нас нет.
— Пушку поставим на этом берегу! — ответил Семен.
— В тылу противника? Да тут метров семьсот! Они добегут к вам за десять минут!
— За десять минут пушка выпустит двадцать снарядов.
— Но расчет — смертники! Кто пойдет?
— Я! — сказал Семен.
— Я! — присоединился Крайнев.
Саломатин внимательно посмотрел на обоих и кивнул.
Пока получившие задание всадники ускакали с поручениями, Саломатин с Крайневым и Семеном выбрали позиции. После полудня стали прибывать люди. Здесь был весь отряд Саломатина и мобилизованный резерв. Пришли даже те, у кого не было оружия. По молчаливому уговору им следовало ждать, пока ранят или убьют кого-то из бойцов, чтоб забрать его винтовку. Несколько подвод оставили, чтоб увозить раненых. Мобильным госпиталем командовали оба врача: Соня и Гольдберг. Бросалось в глаза, что Соня беременна — живот ее распирал спереди полушубок. «Мой или Гольдберга?» — подумал Крайнев, заметив. И сразу забыл — не до того.
Бойцы и жители ближних деревень яростно долбили мерзлую землю под окопы и огневые позиции трехдюймовки (ее притащили к вечеру) и пулеметов. Никто не надеялся вырыть окоп полного профиля каждому, но хотя бы для стрельбы лежа… Крайнев и Саломатин метались среди этой суеты, проверяли маскировку, отдавали приказания, кричали, показывали… Предстояло сделать сотню необходимых вещей: устлать выкопанные окопчики еловыми ветвями, подвезти боеприпасы и продовольствие, организовать охрану дороги (вдруг какой немец сдуру сунется!), позаботится о ночлеге и отдыхе… В сумерках Крайнев отправился минировать мост. Вот когда пригодились толовые шашки покойного Брагина! Для простого разрушения деревянного настила хватило бы двух-трех, но Крайнев, посоветовавшись с Саломатиным, решил использовать все и рвать мост внезапно. В идеале — с первой машиной колонны.
— Не рассчитаем! — вздохнул Саломатин. — Сколько бикфордова шнура отрезать, когда поджигать?… Взорвется или перед машиной, или когда одна или две будут на этом берегу. Лучше раньше. Колонна станет перед мостом, шрапнель не заденет наших. Зато вам придется хреново — все гады на вашем берегу.
— Есть мысль! — успокоил Крайнев.
При взрыве железнодорожного моста бойцы Саломатина захватили несколько немецких гранат. Комбат их отобрал, чтоб не вздумали пустить на глушение рыбы, и берег как зеницу ока. Крайнев вывинтил в двух гранатах взрыватели, закрепил их на толовых шашках, привязал к запальным шнуркам тонкие бечевки.
— Раскатаешь утром! — сказал Саломатину. — НЕ то вдруг ногой зацепят… Помни: немецкий запал горит десять-двенадцать секунд. Сумеешь рассчитать?
— Сумею! — буркнул комбат, пряча мотки бечевки под.
Подготовив позиции, отряд ушел ночевать в ближайшую деревню. Саломатин и Крайнев решили дать бойцам отдохнуть — в чистом поле они перемерзли бы. Сторожить дорогу, позицию и охранять отряд назначили подвижной патруль, менявшийся каждые два часа. Как Настя сумела разыскать его в этой мешанине повозок и людей, Крайнев так и не понял. Но, подскакав к хате, выбранной для ночлега, увидел ее на пороге.
— С Валентиной Гавриловной все в порядке! — поспешила сообщить Настя, увидев насупленное лицо мужа. — Легкое обморожение рук и лица, за неделю пройдет. В уходе не нуждается…
— Зачем ты здесь? — сердито спросил Крайнев.
— Затем, что и Соня! — так же сердито ответила она. — Я могу быть медсестрой!
— Это не игрушки! Тебя могут убить!
— А тебя? Отца? Соню? Она ж беременная…
Крайнев не стал спорить и прошел в дом. Спали они на полу вместе с десятком саломатинских бойцов — деревня была слишком маленькой для такого числа постояльцев. Единственной привилегией Крайнева стало место у стены; там он уложил Настю, затем лег спиной к бойцам, загораживая жену от любопытных взглядов. Хозяева нанесли в дом соломы, но она быстро умялась — лежать было жестко и неудобно. Понятное дело, спали в одежде. Крайнев расстегнул свой тулупчик, Настя — свой, они скользнули друг к другу и закутались в мягкие овечьи шкуры. Они не любили друг друга — вокруг были люди, просто гладили и целовали любимые лица, пока сон не сморил обоих.
С рассветом отряд был на позиции. Крайнев с Семеном успели дважды промерить шагами расстояние от моста до пушки, как подскакал Саломатин.
— Вам бы пулемет! — сказал, свесившись с седла. — Но у моста они нужнее. — Дам в прикрытие трех бойцов с ППШ и СВТ. Все, что могу. Не взыщите…
Бойцы подошли вскоре. Все трое оказались из евреев. Возглавлял прикрытие брат Сони Давид.
— Будете подносить снаряды и разворачивать пушку! — охладил пыл новобранцев Семен. — Винтовки можете сложить…
Воспользовавшись моментом, Семен с Крайневым провели несколько тренировок. Бойцы Давида оказались толковыми: четко сдвигали лафет трехдюймовки по заранее выставленным отметкам, передавали из рук в руки снаряды и по команде «Выстрел!» послушно открывали рот.
— Пристрелять бы! — вздохнул Семен, когда тренировки закончились. — Только нельзя — услышат. Дай Бог, чтоб расстояние правильное…
Семен притащил из ближайшего леса молодую ель, обтесал ствол, превратив жердь в прочный банник.
— Застрянет гильза в стволе — выбьешь! — сказал Крайневу. — Французские патроны — дерьмо, с той войны помню…
Оставалось ждать. Было холодно, к тому же пошел снег. Стылый ветерок нес его вдоль поймы, заметая следы людей. Это было хорошо. Но тот же ветерок продувал насквозь немецкие шинели бойцов Саломатина, забирался под полы и воротники, студил руки и ноги, заставлял медленнее биться сердца. Стоять или лежать долго при такой погоде было невозможно. Люди вскакивали, топтались на месте, хлопали себя по бокам и ногам, разгоняя застоявшуюся в жилах кровь, но все равно стыли.
«Еще пару часов, и нас возьмут голыми руками! — подумал Крайнев, приплясывая на месте. — Не понадобится воевать! Какой немец сунется в такую погоду? Поспешили…»
Он еще сердито ворчал, когда в сотне метров, по дороге с левого берега, проскакал передовой пост Саломатина. Всадники хлестали лошадей, стремясь побыстрее проскочить пойму. Не нужно было спрашивать, что случилось.
— К орудию! — скомандовал Семен.
Спустя короткое время они услыхали гул моторов. Гул приближался, нарастал, и скоро перед спуском показалась тупорылая кабина первого «мана». Крайнев порадовался, что пушка — ниже, их не могли увидеть. Грузовик скрыл гребень берега, следом показался второй, затем третий…
— Четыре, пять, шесть… — вслух считал Крайнев. — Всего шесть. В каждом грузовике сорок-пятьдесят человек. Значит, двести сорок — триста человек.
— Готовься, Ефимович! — сказал Семен, приникая к прицелу. — Если что пойдет не так — прощай Родина! — Семен перекрестился. — Помози Боже, рабам твоим! Укрепи их мышцу силою твоею, дай им одолеть супостата богомерзкого, врага твоего…
Колонна медленно выползала в пойму и теперь катилась к мосту. Боевого охранения на мотоциклах, чего опасались Крайнев с Саломатиным, не было.
«Чего бояться тридцати человек личной охраны уполномоченного? — зло думал Крайнев, наблюдая за передвижением колонны. — Думают, разбежались от страха, Кривичи можно брать тепленькими. Сейчас увидите, суки! Это вам не Вдовск!..»
Первый «ман» подполз к мосту и остановился. Из кабины выскочили двое и пошли по настилу, заглядывая вниз.
«Только бы не спустились под мост! — взмолился Крайнев. — Заметят бечевку и все поймут. Господи, помоги!»
То ли молитва его была услышана, то ли каратели поленились, но парочка вернулась к грузовику и залезла в кабину. «Ман» медленно заполз на мост.
— Четвертая отметка! — скомандовал Семен, и бойцы Давида в одно мгновение переставили лафет пушки. Семен поправил наводку. Теперь на прицеле был замыкающий колонну грузовик.
«Ну же, ну! — умолял Крайнев, наблюдая, как первый „ман“ движется по мосту. — Давай, Вася! Дергай!..»
Но Вася почему-то медлил. «Ман» уже вкатился передними колесами на берег, Крайнев в отчаянии схватился за голову. В этот момент грохнуло. Гулко, раскатисто, неожиданно. Крайнев видел, как на месте моста вспух куст из дыма и деревянных обломков, и взрывная волна вздернула «ман» на передние колеса. Грузовик встал свечкой, затем медленно осел назад. Опоры под задними колесами уже не было, грузовик скользнул вниз, прямо в разбитую взрывом полынью. Скрылся в ней, оставив на поверхности только решетку радиатора.
— Выстрел! — крикнул Семен.
Трехдюймовка грохнула, выплюнув гильзу. Крайнев видел, как поставленный «на гранату» снаряд ударил в кузов последней машины, разметав по сторонам тела и обломки, после чего смотреть стало некогда. Семен командовал, он совал патрон в открывшийся зев ствольной коробки, пушка подпрыгивала, выплевывая снаряд. Давид с бойцами, подчиняясь команде, двигали лафет. Крайнев знал, что кроме первого снаряда у остальных трубка выставлена на шрапнель, судя по тому, что Семен не требовал изменить значение трубки, расстояние они промерили правильно, и горячие стальные шарики сыплются сейчас на головы карателей. Те, конечно же, выскочили из грузовиков и рассредоточились по снежному полю, но от шрапнели в снегу не укроешься… Он слышал вой пулеметов и треск винтовочных выстрелов, понятное дело, что огонь велся с обеих сторон, но, кто превозмогает в этой схватке, было не понять. Внезапно Семен крикнул, что гильза застряла в казеннике, Крайне схватил еловый банник и в два удара вышиб ее наружу. После чего, крикнув Давиду заменить его, остался наблюдать.
Бой был в разгаре. Внезапность сделала свое дело. Гибель солдат из первого и последнего грузовиков разом уменьшила шансы немцев. «Максим», поставленный Саломатиным на левый фланг, прострочил кузова оставшихся «манов», его плотный огонь, а также очереди двух трофейных МГ и дробь винтовок в считанные мгновения сократили число карателей. Но их оставалось все еще много. Рассыпавшись по полю, немцы отступали к левому берегу, причем, отступали умело, перебежками, ведя непрерывный ружейно-пулеметный огонь по врагу.
«Это не только литовцы! — понял Крайнев, наблюдая за боем. — Гарнизон Города! Фронтовой опыт, знают, что делать. Нельзя упускать их, нельзя!»
Скоро немцы вышли из-под эффективного огня партизанской засады и теперь толпой бежали к левому берегу. «Перегруппируются, займут оборону на гребне, — с тревогой подумал Крайнев. — И поменяются с нами местами. Не дай им оторваться, Вася!» Саломатин словно услышал. Крайнев увидел, как правый берег вспух темной волной, цепь защитников заскользила вниз и стала перебегать реку по льду. Следом устремились повозки мобильного госпиталя.
«Поздно! — оценил Крайнев. — Не успеют! Немцы поставят пулеметы на гребне — и все!» Расстояние не давало возможности рассмотреть Настю в преодолевших реку санях, но Крайнев не сомневался — она там. Через десять-двадцать минут окажется на линии огня.
— Пушку на передок! — услышал Крайнев команду. Обернулся.
— Двум смертям не бывать, а одной не миновать! — оскалил зубы Семен. — Давай, Ефимович! Пропадут наши!
Спустя минуту кони, подгоняемые плетью, тащили трехдюймовку по колее, проложенной вчера. Мартовский снег успел слежаться, но еще не подтаял, поэтому колеса пушки прыгали на неровностях схваченной морозом земли, не погружаясь в нее. Крайнев мысленно поблагодарил конструкторов начала двадцатого века, сделавших трехдюймовку такой легкой. Никто из расчета, кроме Семена, не сел на передок, бежали следом за орудием. Запалено хватали воздух широко открытыми ртами, но не отставали. Крайневу казалось, что эта бешеная гонка, длится вечно, хотя не прошло и минуты, как расчет вылетел на дорогу. Здесь они мгновенно сняли лафет с передка и уперли его в грунт. Семен, не глядя в окуляр панорамы, завертел маховик наводки, опуская ствол трехдюймовки до минимального уровня. Только сейчас Крайнев понял замысел старого артиллериста. Немцы бегут сюда по дороге — это легче, чем по заснеженной пойме. При строительстве дороги, для уменьшения уклона, в берегу прорезали коридор, по дну которого пролег путь. Высота земляных стенок метров пять, они крутые, всем, кто окажутся в этом пространстве не укрыться от шрапнели. И деваться некуда. Впереди — пушка, сзади поджимают бойцы Саломатина…
— Ставь трубку на «картечь»! — подтвердил его догадку Семен.
Крайнев молча подчинился.
— Успеем выстрелить не больше двух раз! — крикнул Семен. — После чего — прощай Родина! Парням лучше уйти!
Крайнев посмотрел на бойцов охранения. Никто из них не двинулся с места. Давид снял с плеча СВТ, передернул затвор. Остальные последовали его примеру. Крайнев кивнул и бросил трехдюймовый патрон в приемник ствольной коробки.
Каратели, ворвавшиеся в земляной коридор, не сразу разглядели стоявшую в конце подъема пушку. Они просто бежали, что есть сил, и сходу налетели на рой ударившей им лицо шрапнели. Послышались вопли, стоны и ругательства.
— Гильза застряла! — крикнул Семен.
Чтоб обеспечить максимальное поражение бегущей пехоты, Семен установил пушку на уклоне — стволом параллельно дороге. Он заблокировал колеса тормозом и на всякий случай бросил под них спереди первое, что нашлось, — деревянный банник. Крайнев вырвал его и стал выбивать застрявшую гильзу. Она не поддавалась. Крайнев, стоя перед пушкой, толкал шест резкими ударами, бил и бил, не переставая, но гильза уперлась намертво. Он слышал за спиной отрывистые команды — немцы пришли в себя, топот сапог, но, ожидая взмокшей спиной пули, банник не бросал. Внезапно рядом оказался Давид, вдвоем они отвели шест и ударили изо всех сил. Шест провалился внутрь — так, что Крайнев больно ударил руку о дульный срез, но дело было сделано.
— В сторону! — закричал Семен.
Крайнев и Давид метнулись вбок, в этот момент ударил выстрел. В ушах Крайнева зазвенело, он затряс головой и оглянулся.
По дороге больше никто не бежал. Зато на земле грудами лежали убитые, ползали, пытались встать десятки раненых карателей. Поставленный на «картечь» снаряд взорвался в двадцати шагах от пушки, прямо перед теми, кто бежал впереди, разметав их тела по обочине. Остальные получили стальные шарики. Крайнев снял с плеча карабин, загнал патрон в ствол. Подбежали бойцы Давида и Семен с «маузером». Они двинулись вниз цепью, стреляя в каждого, кто еще шевелился, шли как посланники богини мести, решительные и неумолимые. Крайнев переступал тела убитых, будто мешки с мусором, останавливаясь только, чтоб загнать в магазин новую обойму. Внезапно кто-то схватил его за сапог.
— Господин Кернер! Господин Кернер!
Это был Ланге. Растрепанный, извалявшийся в снегу и земле, но живой и невредимый.
— Кернер, вы цивилизованный человек! Я сдаюсь! Не стреляйте!..
Крайнев попытался вырвать сапог, но Ланге вцепился в него намертво. Магазин карабина Крайнева был пуст, он шарил по карманам в поисках обоймы, а Ланге внизу ныл и ныл. Крайнев растеряно закрутил головой. Давид поймал его взгляд и в два прыжка оказался рядом. Молча ткнул Ланге плоским штыком. Оберштурмфюрер завыл, отпустил сапог Крайнева и схватил ствол СВТ. Давид тащил винтовку к себе, Ланге не отпускал, причитая, как баба. Не в силах это больше переносить, Крайнев ударил эсэсовца прикладом по голове. Тот обмяк. Давид поудобнее перехватил СВТ и пришпилил оберштурмфюрера к земле.
Впереди послышались крики. Навстречу бежали подоспевшие бойцы Саломатина. Сам комбат, опередив всех шагов на пять, подлетел и облапил Крайнева.
— Савва! Умница! Герой! Мы разбили их! Роту! Всех! Никто не ушел!..
Оставив Крайнева, Саломатин бросился обнимать Семена и Давида. Крайнев отошел в сторонку, присел на корточки и достал из кармана трубку. Руки у него тряслись, табак просыпался и никак не попадал в чубук. Подошедший Семен молча сунул прикуренную самокрутку. Крайнев затянулся. Подбежавшие бойцы Саломатина завершали дело: добивали раненых, собирали оружие, стаскивали с убитых сапоги и шинели.
— Стой! — внезапно скомандовал Крайнев.
Бойцы недоуменно стали поворачиваться к нему.
— Ты чего? — подскочил Саломатин.
— Прекращай мародерство! Мы не закончили.
Саломатин смотрел недоуменно.
— Завтра комендант Города вызовет другую роту. У нас не хватит сил бить их снова и снова. Надо брать Город. Немедленно! Чтоб и позвонить было некому…
В глазах комбата замелькали огоньки.
— Ай, молодца! Люблю!
Хлопнув Крайнева по плечу, Саломатин побежал распоряжаться. По его команде бойцы быстро очистили дорогу от трупов, стащив их на обочины. По ходу партизаны снимали с убитых карателей сапоги, шинели, и шапки, мгновенно переодевались. Обнаружили нескольких притворявшихся мертвыми карателей. Они бросались на колени, моля о пощаде. Некоторые говорили по-русски, крестились. Пощады не было. Бойцы — особенно те, что побывали в Вдовске, безжалостно забивали карателей прикладами или протыкали штыками. Крайнев и Саломатин не мешали, да и не стоило сейчас мешать…
Управляться на поле боя Саломатин оставил Седых. Гигант получил пулю в правую руку, вояка из него теперь был никакой, поэтому сержант, хотя и рвался в бой (видно было по лицу), согласно кивнул. По полю сновали конные сани, санитарные и просто деревенские, помогавшие врачам. Крайнев мельком увидел Настю, бинтовавшую голову раненого бойца. Она повернулась, почувствовав его взгляд, и радостно улыбнулась. Он помахал руками, показывая, что не ранен, она понятливо закивала. На том свидание кончилось. Время поджимало. Из пяти машин, застывших у моста, две оказались исправными. Шрапнель и пули посекли тент и зацепили кабины, но моторы и колеса были в порядке. Разбитые «маны» столкнули с насыпи, уцелевшие с трудом, но развернули на узкой дороге, после чего покатили обратно в Город. По пути захватили Семена с его трехдюймовкой. Пушку прицепили к крюку последней машины. В бою отряд Саломатина потерял треть бойцов — большей частью ранеными, но зато оружия оказалось в достатке. В кузова свалили десяток МГ, винтовки, гранаты, ящики с патронами. Саломатин и Крайнев специально перебрались под тенты, на ходу показывая бойцам, как пользоваться трофеями.
У них не было конкретного плана, как и времени его составлять. По ходу определились, что первый грузовик под командой Саломатина займется постами вокруг Города, Крайнев и Семен — казармой. Поскольку враги были одеты точно в такие же шинели, следовало пометить своих. Саломатин первым стащил с себя нательную рубаху, разорвал на белые полоски для рукавов. Его примеру последовали несколько бойцов. В прорехи тента задувал ледяной ветер, но никому не было холодно: лица у людей горели от недавно завершившегося и боя и мыслей о предстоящем. После того, как порядок действий был определен, колонна ненадолго остановилась. Нашедшимся в грузовике топором свалили столб телефонной связи, обрубили провода, отряд разделился на две группы, Крайнев и Саломатин сели в кабины своих грузовиков.
Они ворвались в Город сходу. Передовой грузовик притормозил у поста, где ефрейтор с двумя солдатами даже не подумали поднять оружия — машины были свои, в кабине сидели люди в немецкой форме. Спустя мгновение немцы поняли, что форма не всегда соответствует содержанию: Саломатин, сидевший за рулем, распахнул дверцу и ударил в упор из «шмайсера»… Передовой грузовик умчался уничтожать другие посты, а Крайнев покатил к центральной площади. Часовые, охранявшие комендатуру и вход в казарму, тоже ничего не успели понять. Грузовик остановился прямо посреди площади, из него посыпались люди в немецких шинелях, беря их на прицел. Стукнули выстрелы — и охраны не стало. Крайнев с Семеном отцепили пушку, развернули ее стволом к казарме, Давид с товарищами подтащили ящик со снарядами…
В Городе осталось мало солдат, но это были немцы, прошедшие Европу, опытные вояки, побывавшие во многих боях. Замешательство длилось недолго. Из окон школы, превращенной в казарму, посыпались стекла, затем застучали выстрелы. К винтовочной дроби присоединился пулемет. На площади негде было укрыться, бойцы стреляли по казарме стоя или с колена, представляя собой хорошую мишень. Крайне видел, как падают на снег его люди, и скрипел зубами, понимая, что победа дешевой не станет.
Семен, наконец, справился с прицелом, и стал методично класть снаряд за снарядом в окна школы. Первым умолк пулемет, затем стал редеть винтовочный огонь. После пятого выстрела, Крайнев скомандовал атаку и сам побежал в цепи. Внезапно сбоку захлопали пистолетные выстрелы. Боец, бежавший слева от Крайнева, упал, будто споткнувшись. Крайнев повернул голову и увидел в окне комендатуры Краузе с пистолетом. Крайнев вскинул карабин и выстрелил. Комендант исчез. Бойцы, обогнавшие командира, уже ворвались в здание школы, сейчас он был им не нужен. Крайнев побежал к комендатуре. Держа карабин наизготовку, он взлетел по лестнице на второй этаж и сапогом вышиб дверь в кабинет коменданта.
Гауптман лежал у окна. Рядом валял «люгер». Крайнев поднял пистолет и сунул за пояс. В этот момент Краузе открыл глаза.
— Вы не попали в меня, — сказал он чуть слышно. — Прободная язва. Как будто в живот выстрелили… Мне нужна операция…
Крайнев молча закинул карабин за спину. Краузе облизал губы.
— Спустя несколько часов начнется перитонит. Я буду умирать долго и в муках. Верните мне пистолет! Там один патрон…
Крайнев молчал.
— Я никогда не доверял вам, — сказал Краузе. — Я знаю ваше звание — интендант третьего ранга, что соответствует немецкому гауптману. Мы с вами враги, но офицеры. У нас есть понятие о чести. Почему не выполнить последнюю просьбу умирающего?
— Офицеры не сжигают людей заживо! — сказал Крайнев. — Они не пытают детей на глазах у родителей, не убивают людей из-за того, что у тех другая национальность! Они не морят голодом пленных… Если офицер делает это, он теряет честь и становится обычной падалью. Падаль не имеет права умирать красиво…
Крайнев повернулся и пошел к выходу. В следующее мгновение волна запаха прели окатила его. Он затряс головой, противясь этому, но незнакомая властная сила выдернула его из кабинета коменданта и потащила сквозь разноцветные круги и звезды туда, где он никак не хотел сейчас быть…

21

Слушая доклад, Сталин расхаживал по ковровой дорожке. Верховный знал, что его манера ходить за спинами во время совещания нервирует людей. Начальник Центрального штаба партизанского движения дважды порывался встать и повернуться лицом к вождю, но Сталин, положив ему руки на плечи, каждый раз заставлял Пономаренко сесть. Верховный делал это умышленно. Если докладчик твердо знает излагаемый предмет, если уверен в достоверности сведений, волнение не повредит. А вот когда сведения сомнительны, а выводы, сделанные на их основе, предназначены скрыть истинное положение дел, втереть очки, докладчик непременно собьется, начнет «экать», повторяться, делать паузы и перескакивать с мысли на мысль.
Верховный не любил очковтирательства. Он знал, что его боятся. В Кремль нередко идут, как на последний суд, но Сталин считал: ему должны говорить правду, какой бы горькой для докладчика она ни была. Случалось, что правдолюбцы прямо из кабинета отправлялись в другие места, откуда редкий возвращается живым, но это не меняло мнения Верховного. Виновен — отвечай! Разберемся, возможно, наказание не будет не столь суровым. Но втирать очки, особенно сейчас, когда немцев только-только отогнали от Москвы? Победа — это хорошо, страна встрепенулась и впервые с июня сорок первого поверила в силу Красной Армии и мудрость Ставки Верховного главнокомандования. Однако под властью врага по-прежнему находятся значительные территории СССР, огромные людские и материальные ресурсы. Все это работает на вермахт, а не Красную Армию. Нельзя позволить, чтоб так продолжалось впредь. Под ногами гитлеровцев должна гореть земля! Это главная задача партизанского движения.
Пономаренко втирал. Не то, чтоб начальник Центрального штаба пытался обмануть, этого не ощущалось. Но заслуги Центрального штаба явно преувеличивал. Со слов Пономаренко выходило, что партизанское движение разгорелось чуть ли не на всей оккупированной территории, партизанские отряды громят тылы вермахта, уничтожают пособников гитлеровцев, перерезают коммуникации противника. Сталин прекрасно знал, что это не так. Да, перед войной совершили большую ошибку, ликвидировав в западных областях ранее заложенные базы и саму систему подготовки к ведению партизанской войны. Его убедили, что в этом нет нужды, мол, Красная Армия сильна и не допустит врага на свою территорию. Те, кто убеждал, уже понесли заслуженное наказание. Нужно исправлять допущенную ошибку. Успехи, о которых говорил Пономаренко, это не заслуга Центрального штаба. Штаб должен поднимать на борьбу советских людей, проживающих на оккупированных территориях. Выброшенные в тыл врага и успешно действующие диверсионные группы НКВД — заслуга Берия. Вот он сидит напротив докладчика, задорно поблескивая стеклышками пенсне. Опять принес что-то за пазухой и в удобный момент выложит на стол. Послушаем. Пока надо оборвать Пономаренко, пока тот совсем не заврался.
— Все, что вы рассказываете, Пантелеймон Кондратьевич, хорошо известно, — сказал Сталин, доставая трубку из кармана френча. — Мы пригласили вас не затем, чтоб вы сообщали о чужих успехах. Лаврентий Павлович сам доложит, как воюют его люди. Мы хотели б услышать другое. Сколько партизанских отрядов организовали оставленные в тылу коммунисты и комсомольцы? Какова численность таких отрядов, как они вооружены, имеют ли постоянную связь со штабом партизанского движения? Создано ли подполье в крупных населенных пунктах на захваченной врагом территории? Какие операции планируют эти отряды в ближайшее время? Какие указания им на этот счет дает им штаб партизанского движения и как эти действия согласованы с Генеральным штабом?
Пономаренко вскочил, и в этот раз Сталин не стал его усаживать.
— Мы направляли вам, Иосиф Виссарионович, объемную справку…
— Мы ее читали, — прервал Сталин. — Это было месяц назад. Большой срок. Что сделано за прошедшее время?
Пономаренко запнулся и умолк. Растеряно стал перебирать разложенные на столе бумаги. Пауза затягивалась.
— Можно я помогу Пантелеймону Кондратьевичу? — спросил Берия.
«Говори! — мысленно усмехнулся Сталин. — Ишь, не терпится!» Он сделал разрешающий жест.
— В конце марта партизанский отряд, действующий в Городском районе, захватил Город и полностью очистил район от фашистских захватчиков. Уничтожено до батальона гитлеровцев.
— Это где? — заинтересовался Сталин.
Берия указал карандашом место на расстеленной на столе карте. Сталин наклонился и с минуту молча разглядывал.
— Сведения достоверные? — спросил, выпрямляясь.
— Абсолютно. В ноябре в тыл немцев была заброшена диверсионная группа из трех человек под командованием лейтенанта госбезопасности Ильина с заданием взорвать железнодорожный мост на рокадной дороге накануне нашего наступления под Москвой.
— Помню, — сказал Сталин. — Мост взорвали.
— Мы думали, что Ильин и его группа погибли. Задание было очень сложное. Ильин не давал о себе полгода. Вчера, после долго молчания, вышла на связь рация подпольщиков в областном центре. Кончилось питание рации, поэтому молчали, батареи им, наконец, удалось раздобыть — украли у немцев. Поэтому сведения старые. Оказывается, мост помогли взорвать те самые партизаны, Ильин наткнулся на них по пути. Без них не получилось бы — мост сильно охраняли. На счету партизанского отряда к тому времени было нападение на колонну гитлеровцев, спасение большой группы советских граждан, которых немцы и их пособники собирались расстрелять, теперь вот — захват Города.
— Кто организовал отряд?
— Мы оставляли в Городском районе третьего секретаря райкома партии Спиридонова, — встрял пришедший в себя Пономаренко. В руках он держал своевременно найденный листок с машинописным текстом. — Его рук дело!
— Ваш Спиридонов оказался предателем! — оборвал Берия. — Перешел на сторону врага, дал письменное обязательство сотрудничать. Уничтожен партизанами как пособник фашистов.
Пономаренко побледнел. Он знал, как Верховный относится к предателям. Хотя Спиридонова в тылу оставляли другие люди, но он, Пономаренко, только что убедительно продемонстрировал перед Сталиным свою некомпетентность. Угораздило влезть!
В другое время и Сталин не спустил бы начальнику Центрального штаба такую оплошность, но его заинтересовало сообщение Берии. Не зря Лаврентий так ерзал на стуле, желая сообщить новость. Молодец!
— Так все же кто организовал? — повторил Сталин.
— Командует отрядом кадровый командир Красной Армии, старший лейтенант Саломатин. Но организовал попавший в окружение интендант третьего ранга Брагин.
— Секретарь райкома партии, оставленный воевать в тылу, переходит на сторону врага, а интендант громит гарнизоны, — сказал Сталин. — Очень интересно.
Это был камешек в огород Пономаренко. Руки у начальника штаба задрожали.
— Что известно об этом Брагине?
— Практически ничего. Из мобилизованных. Молод, смел, находчив. Прекрасно говорит по-немецки. Выдал себя за фольксдойче, вошел к доверие к немцам и выкупил у них пленных красноармейцев. Они составили костяк партизанского отряда. В лесу Брагин обнаружил оставленный Красной Армией склад боеприпасов, на поле боя было собрано оружие. В отряде есть даже пушка.
— Как-то красиво получается, — сказал Сталин. — Этот Саломатин… Он был в плену?
— Так точно!
— Что вы о нем знаете?
— Кадровый командир, до 1939 года — майор и командир стрелкового батальона. В сентябре 1939 разжалован в старшие лейтенанты и направлен в учебный полк командиром роты.
— За что разжалован?
— По завершению кампании по освобождению Западной Белоруссии находился на линии соприкосновения с немецкими войсками. Ночью тайно угнал секретный бронетранспортер немцев. На допросе показал, что действовал по зову сердца на благо Родины.
— Вот так всегда! — сердито сказал Сталин. — Героев наказываем, трусов представляем к наградам!
Сталин сердился вовсе не по этому. Об угоне немецкого бронетранспортера он слышал впервые. Его постоянно обманывают. Даже самые преданные люди не говорят всей правды. Как можно принять решение, когда не владеешь информацией? Зато когда случаются ошибки, произошедшие как раз из-за такого незнания, обвиняют вождя. Сталин виноват, что Гитлер напал внезапно? А вы почему не предупредили? Заваливали вождя ворохом противоречащих друг другу донесений, никто не взял на себя смелость сказать: «Гитлер готовит войну с СССР! Головою клянусь! Концентрация немецких войск у наших границ — это не дезинформация, направленная против Англии, а прямая агрессия!» Берегли свои головы! Теперь вот расхлебывай… Кто-то спас Саломатина, которого следовало расстрелять — с Гитлером тогда была дружба. Правильно сделал, что спас. Редкий случай, когда утайка сведений, пошла на пользу. Исключение, подтверждающее правило. В нынешней ситуации преступление Саломатина стало подвигом, полезным примером, которым следовало упрекать робких начальников. Запомним! Сталин дал знак Берии продолжать.
— В августе 1941 Саломатина вновь назначили командиром батальона. Его полк получил задание перерезать рокадную дорогу недалеко от Города и задержать противника на два дня. На пути следования к месту к назначенной позиции полк был разгромлен авиацией противника. Уцелело менее батальона. Саломатин собрал оставшихся в живых красноармейцев и командиров, привел их к назначенному месту и два дня вел бой в полном окружении. Задачу Саломатин выполнил, но был тяжело ранен и с остатками батальона попал в плен. Отверг предложение врага о сотрудничестве, неминуемо погиб бы, если б не Брагин, который воевал в составе батальона, но плена избежал…
Берия слукавил. Он не знал, предлагали ли немцы Саломатину сотрудничество, но по умолчанию считалось, что немцы предлагают это всем пленным. Берия знал, что Верховный обеспокоен сведениями, поступающими с оккупированных территорий: население не спешит воевать с немцами, многие охотно идут на службу врагу, выдают ему партизан и подпольщиков. Диверсионным группам НКВД, засылаемым в тыл противника, приходится опасаться не только немцев, но и своих. А тут такой случай! Берия знал, что Верховный будет рад, он видел, что не ошибся, поэтому придавал сообщению законченный вид.
— Надо сообщить об освобождении Города в печати! — подал голос оправившийся Пономаренко. — Напечатать в газетах, сбрасываемых в тыл! Такой пример для остальных!
Сталин не ответил. Подошел и наклонился, заглядывая Берии в глаза.
— Что еще? Докладывай все!
Берия похолодел. Он до сих пор не мог привыкнуть к феноменальному способности Кобы почуять малейшую недоговоренность.
— Ильин не утверждает это наверняка, — забормотал Берия. — Только слух. Вроде как этот Брагин и не Брагин вовсе. Неизвестный человек, присвоивший имя убитого интенданта. Мы учим своих командиров давать полную информацию, вот Ильин и сообщил. Но Брагин доказал, что он патриот…
— Что мы имеем? — прервал его Сталин. — Партизанский отряд, организованный на оккупированной территории без участия партии и комсомола. Отряд храбро воюет с немцами, уничтожил до батальона немцев, спас советских людей от расстрела, помог диверсионной группе взорвать мост. Это хорошо. С другой стороны мы знаем, что организовал отряд и тайно руководит им человек, который присвоил имя убитого командира Красной Армии, а свое, в отличие от того же Саломатина, скрывает. Почему? Красный командир, попав в плен, может и даже должен скрыть свое подлинное имя. Но этот фальшивый Брагин находится среди своих. Что мы знаем еще? Ненастоящий Брагин сумел войти в доверие немцам и выкупить из плена красноармейцев. Немцы — сильный и умный противник. Если лже-Брагин сумел их перехитрить, значит, мы имеем дело с непростым человеком. Кто он? Какой флаг они вывесили в освобожденном Городе? — обратился Сталин к Берии.
— Ильин не сообщал.
— Если б это был красный флаг, сообщил бы?
— Обязательно!
— Почему советские люди, освободив от немцев населенный пункт, не вывешивают красный флаг? — спросил Сталин и сам себе ответил: — Потому что не считают себя советскими. Наши люди обязательно бы восстановили советскую власть, возобновили бы работу всех учреждений; в первую очередь — райкомов партии и комсомола. Ильин что-нибудь об этом сообщал?
— Никак нет!
— Значит, не возобновили. Из чего следует, что немцев, возможно, выбили из Города, чтоб утвердить на этой территории свою власть. Какое-нибудь Гуляй-Поле, — Сталин поморщился. — Или даже осколок монархии. Об этом примере вы хотите сообщить советским людям, Пантелеймон Кондратьевич?
На Пономаренко было жалко смотреть. Берия глянул на него с сочувствием. Сталин преподал им урок, показав, насколько он проницательнее своих помощников. Берия прекрасно знал о чрезмерной подозрительности вождя, потакал ей как мог, но сегодня Сталин поразил даже его. Так увидеть ситуацию!
Сталин видя, какое впечатление он произвел на приглашенных, некоторое время молча прохаживался по дорожке, давая им возможность осознать сказанное. Затем набил трубку и, не спеша, раскурил.
— Однако, — сказал Верховный, выпустив дым, — будем исходить из того, что это все же наши люди. (Пономаренко облегченно вздохнул). Люди, которые остались без руководства коммунистической партии и потому действуют не совсем правильно. Задача Центрального штаба партизанского движения как раз и состоит в том, чтоб находить таких людей и брать их под свое жесткое руководство. (Пономаренко вытянулся у стола). Давайте посмотрим, что представляет собой Городской район в свете складывающейся на фронте обстановки! — Сталин подошел к столу и склонился над картой. — Мы видим, что район находится в стороне от основных транспортных коммуникаций, используемых противником. Какой нам толк от партизанского отряда, если тот безвылазно сидит в лесу? Никакого! А вот здесь и здесь и здесь, — Сталин ткнул мундштуком в карту, — он весьма бы пригодился. Передайте Ильину, — Сталин глянул на Берия, — пусть немедленно возвращается в Город! Пусть передаст Саломатину и этому Брагину: отряд поступает в распоряжение Центрального штаба партизанского движения и обязан выполнять его приказы. Если подчинятся, на базе отряда будет сформирована партизанская бригада, сам Саломатин станет полковником, получит высокую государственную награду. Отряду следует немедленно сменить место дислокации, перейти в указанные районы, где развернуть боевые действия против гарнизонов и путей коммуникаций врага.
«Если Саломатин выполнит приказ, — мгновенно прикинул Берия, — а он выполнит, если не дурак, Городу и району конец. Останутся без защиты, и немцы выжгут деревни дотла. Такого унижения они не спустят…»
Берия не жалел неведомых ему жителей Городского района. Он и ведомых ему людей не жалел, какое дело наркому НКВД до нескольких тысяч крестьян, которых воля Верховного обрекала на верную смерть? На войне ежедневно гибнут тысячи, в период ожесточенных боев — десятки, сотни тысяч людей. В Кремле давно привыкли видеть в этих цифрах сухую статистику потерь, позволявшую сделать вывод о необходимости подкрепления того или иного участка фронта, подготовить приказ о переходе в наступление или к обороне. Берия видел, что решение Сталина целесообразное: штаб партизанского движения получит боевую единицу, судя по всему, по-настоящему боевую, которая станет сражаться с врагом, а не отсиживаться в лесах и болотах, как то делали многие отряды, организованные и руководимые коммунистами. Берия знал это из донесений диверсионных групп. Верховному главнокомандующему Берия о них не докладывал. Немедленно поступит приказ придать группам НКВД особые полномочия, вплоть до смещения руководства партизанского отряда. НКВД вождь доверяет больше, чем штабу партизанского движения. Выполнение такого приказа может кончиться перестрелкой, в которой группа вряд ли победит — партизан всегда больше. Кто выполнит задание? Не время сетовать на трусов. Хорошо, что партизаны принимают людей из НКВД, кормят, делятся информацией, дают проводников в помощь. Две-три таких перестрелки в отрядах, и группы в тыл можно не посылать — партизаны превратятся во врагов. Кто окажется крайним? Нарком НКВД! Оно ему нужно?
— Как быть с Брагиным? — спросил Берия Верховного.
— Наделите Ильина особыми полномочиями, — ответил Сталин. — Пусть лейтенант станет в отряде не только организатором диверсий, но и начальником особого отдела. Выяснится, что Брагин — патриот и советский человек, пусть воюет. Если кто другой — по законам военного времени…
«Интересно, кто на самом деле этот интендант? — подумал Берия, выходя из кабинета после совещания. — Вряд ли новый Махно или тайный монархист, тут Верховный загнул. Если все в порядке, и он действительно сделал то, о чем сообщает Ильин, Брагина надо брать к себе. Мне такие люди нужны…»

22

Очутившись у себя дома, Крайнев немедленно попытался вернуться в Город. Не получилось. Он закрывал глаза, часто дышал, стремясь уловить знакомый запах прели — ничего. Горячка боя, из которого его выдернули, уходила медленно, в нетерпении Крайнев топтался на месте, тихонько матерясь, — без толку. Наконец он взял себя в руки и пошел на кухню — покурить и успокоиться. В этот момент в дверь позвонили. Он метнулся открывать, даже не подумав, что в таком виде — в немецкой шинели, и с карабином в руках способен испугать даже милицию…
Это была не милиция — на пороге стоял Дюжий.
— Здравствуйте! — растерянно сказал Крайнев. «Добрый день» засох у него на губах — в последний момент Крайнев сообразил, что не помнит, какое в Москве время суток.
Дюжий кивнул и прошел внутрь. Крайнев прикрыл дверь и двинулся следом. В прихожей гость сел в кресло и расстегнул пуговицы пиджака.
— Садитесь, Виктор Иванович! — предложил, указывая на кресло напротив. — Поставьте карабин — разговор долгий.
Поведение Дюжего было столь необычным, что Крайнев подчинился.
— Я отвечу на все ваши вопросы, — сказал Дюжий, — вижу, что они у вас есть. Но сначала спрошу сам. Вам знакомо имя: Брагин Савелий Ефимович?
Крайнев кивнул.
— Видели его?
Еще кивок.
— Это мой отец! — сказал Дюжий. — Не удивляйтесь! Позвольте с самого начала. Я родился в марте 1941 года, в июне отца мобилизовали. С тех пор его больше не видели — ни я, ни мама. Правильнее будет сказать о матери, я в ту пору, если что и видел, то, как сами понимаете, не запоминал. Много позже мы получили официальное извещение: пропал без вести. Я не буду рассказывать вам, что означает вырасти без отца. Во-первых, сами знаете, во-вторых, таких, как я, после войны были миллионы. Как другие подростки, я гордился героем-отцом, погибшим на войне. Пока не пришла пора поступать в вуз. Я выбрал юридический факультет университета. Требовалось получить направление — во времена СССР людей с улицы в юристы не брали. Мне отказали — из-за отца. Сказали, что в войну он входил в состав бандитского формирования, действовавшего на оккупированной территории. Потомкам бандитов, пояснили мне, заказана дорога на юридические и некоторые другие специальности. Им нельзя работать в милиции, прокуратуре, в органах государственного управления… — Дюжий горько усмехнулся. — Пришлось поступать в институт народного хозяйства. В знаменитую «плехановку» путь закрыли, выбрал вуз проще, специальность «финансы и кредит». В ту пору это было не престижно — банковский работник с маленькой зарплатой. Учились сплошь девочки, мальчиков хватали с руками. Кто знал, что пройдет двадцать-тридцать лет, и эти мальчики развернутся…
Я очень хотел знать об отце. Что произошло? Как и почему он попал в бандформирование? Ведь я считал его героем! Узнать не получалось: в советские времена архивы были закрыты, излишнее любопытство не приветствовалось. По настоянию матери я сменил фамилию на ее девичью, но это не помогло. Мне не мешали работать, но карьеру рубили: не принимали в партию, а беспартийный не мог рассчитывать на служебный рост. Начальником я все же стал. Пришло время создавать расчетные центры, для этого требовались мозги, а не партийные билеты… К тому же на банковскую сферу смотрели, как на второстепенную, быть директором предприятия, штамповавшего кастрюльки, считалось куда престижнее.
Когда началась перестройка, стали открывать архивы. Я начал поиск. Деньги были. Узнать удалось немного. В 1941 году отец попал в окружение и стал одним из руководителей партизанского отряда в Городском районе. По некоторым свидетельствам, он его и создал. Отряд спас от расстрела городских евреев, разгромил отряд карателей, сжигавших деревни, и, наконец, захватил Город, полностью очистив район от немцев! Представляете?! В 1942 году! Более того: с той поры немцев на территории района не было течение всей войны! Пару раз пытались сунуться — отбили! Редчайший случай!
— Почему партизан признали бандитами?
— Отряд отказался подчиняться штабу партизанского движения в Москве. Штаб требовал проведения активных операций против немцев. По сути — самоубийственных.
— Решение об отказе принимал Брагин? — Крайнев не смог сказать «ваш отец».
— Отец пропал без вести в марте 1942 года, после него отряд возглавил старший лейтенант Саломатин. Когда пришла директива из штаба партизанского движения, ее поддержал Саломатин с бойцами, местные жители отказались. Саломатин увел своих людей в другой район, на основе его отряда впоследствии сформировали партизанскую бригаду. Вы, наверное, слышали? Знаменитое соединение, упоминается в книгах и учебниках о Великой Отечественной войне. Особенно командир — партизанский генерал, Герой Советского Союза. Бригаду истребили зимой 1944 года — немцы бросили против нее несколько дивизий. Саломатин получил директиву нанести удар по тылам вермахта и четко исполнил. Впоследствии выяснилось, что в операции не было нужды, отдельные деятели из штаба решили прогнуться перед Верховным: дескать, партизаны оттянут на себя силы вермахта и тем самым помогут фронту. В период наступления такое практикуется, но Красная армия в тот период вела оборонительные бои. Немцы сняли с фронта самолеты, танки, пехоту и за два дня разнесли бригаду. Саломатин погиб, даже могила неизвестна…
Крайнев опустил голову.
— Оставшихся в Городском районе партизан возглавил местный житель Нестерович, по документам — колхозный сторож. Видимо, не простой. Его отряд отбил две попытки немцев вернуть район. Что не избавило партизан от клейма «бандиты».
— Их судили?
— Нет. В войну настоящих бандитов хватало. После освобождения Города в 1944 году всех партизан призвали в Красную Армию, в том числе Нестеровича. Многие погибли на фронте, часть вернулась живыми. Нестерович тоже. Все получили статус участников войны. А потом началось… После смерти Сталина стали делить фронтовые заслуги, Хрущ и ему подобные считали, что их недооценили. Пошли доносы в центральный комитет партии… Каждый писал, что горазд. Я читал это — мерзость необыкновенная! Будь жив Саломатин, не допустил бы. А так… Состряпали расследование, отряд Нестеровича признали бандформированием. Тайно. У всех, кто был в отряде, отобрали военные билеты и выдали новые. Без отметок об участии в войне. Ордена и медали отбирать не стали, это только по суду или специальным решением Президиума Верховного Совета СССР, побоялись огласки. Просто запретили носить. Моего отца записали в бандиты, хотя к моменту разделения отряда его не было. Разбираться не стали.
Крайнев склонил голову еще ниже.
— Я несколько раз бывал в Городском районе, — продолжил Дюжий. — Там не забыли отца, Нестеровича, Саломатина… В живых из ветеранов уже никого, но их дети помнят. Из поколение в поколение молву передавали. Благодаря партизанам в районе уцелело мирное население. В других местах немцы его на треть уничтожили, а то и уполовинили, в Городском только деревеньку сожгли… Районная власть там из местных, встретила меня как родного. Показал документы, поняли, написали ходатайство об отмене несправедливого решения. Отменили, в начале 90-х многое пересматривали. Отца даже орденом наградили, посмертно. Только поздно… Я очень хотел узнать, что случилось с отцом, очень! Не смог… Удалось установить, что пропал в марте 1942-го, но вот где и как?…
У меня банк, Виктор Иванович, а банки наши люди рассматривают, как кошельки с деньгами. Каждый день приходят письма. Просят денег. Кто по бедности, кто на лечение, изобретатели предлагают финансировать необыкновенные проекты… В нашей стране я единственный банкир, который это читает. 99 процентов корреспонденции — мусор, но в мусоре, случается, попадаются жемчужины. Несколько проектов, изложенных в письмах, принесли банку прибыль. В прошлом году пришло письмо: изобретатель сообщал, что изобрел машину времени, способную отправить в прошлое не только вещь, но и человека. Любой на моем месте выбросил бы письмо, но я заинтересовался. Изобретатель сообщал: есть опытный образец, готов по первому требованию продемонстрировать…
Крайнев поднял голову.
— Проверка подтвердила — действует! Дал изобретателю денег, создали более мощную установку, способную перебросить в прошлое человека и небольшой груз. Замысел прост: направить в 1941 год добровольца, который смог бы узнать, что случилось с отцом. Я точно знал дату разгрома части отца — 1 августа 1941-го — сохранились документы немецкой дивизии, воевавшей с Красной Армией под Городом. Решили начать со 2 августа…
Крайнев смотрел на Дюжего, в упор.
— Не спешите, все объясню! — упредил его гость. — Случилась проблема: установка не перемещала человека! Неодушевленные предметы сколько хочешь, а человека — нет. Мы подобрали бывшего офицера спецназа, пообещали большие деньги, обучили, рассказали, а он не прошел. Затем другой… Как объяснил мне изобретатель, требуется какое-то совпадение полей, генерируемое машиной и мозгом человека. Я решил, что понапрасну потратил деньги. Зачем мне отправлять в сорок первый предметы? Изобретатель предложил установить аппарат на улице и облучать полем всех подряд, пока не найдется нужный человек. Я отказался: не вернется — будешь отвечать. По улицам разные люди ходят… Велел для проверки поместить установку в подвал банка и включить поле. Думал: не получится, закрою проект! Вдруг сигнал — проход! Установка позволяет определить не только время, куда направлен объект, но и его координаты. Выяснили, кто… Не смотрите на меня так! — сказал Дюжий. — Знаю, что скажете! Это нечестно, использовать человека втемную! Правда! Но никто не заставлял! В любой момент могли вернуться!
Крайнев молчал.
— После первого опыта установку быстро перетащили к вам во двор, помните, вагончик мешал вам проехать? Через день сняли квартиру в этом доме. Остальное вы знаете. Я долгое время откладывал этот разговор, ждал момента, когда вы сами откажетесь от перемещений. Но вы постоянно возвращались в сорок первый. Более того, закупали одежду, медикаменты — мы контролировали ваши расходы по банковской карточке. Для возмещения расходов.
— Не надо возмещать! — сказал Крайнев.
Дюжий глянул удивленно:
— Как хотите! Сообщите, если передумаете, не собираюсь пользоваться вашим благородством. Добавлю: ваша активная деятельность в прошлом заставила меня обратить на вас пристальное внимание. Дело даже не в смелости, хотя, думаю, в банке мало найдется людей, способных идти на войну по доброй воле. Человек, способный адаптироваться в совершенно незнакомых условиях, обладающий несомненными организаторскими навыками — самый эффективный менеджер в наше время…
— Это вы выдернули меня из прошлого? — прервал Крайнев.
— Мы! — подтвердил Дюжий.
— Зачем?
— Две причины. Во-первых, установка позволяет вести хронометраж времени, проведенного исследователем в прошлом. По нашим данным, в Городе закончился март. В этом месяце исчез мой отец. Во-вторых, эксплуатация прибора стоит больших денег. Это затратно — держать человека в прошлом и в постоянной готовности к возвращению. Установка потребляет электроэнергию, как средних размеров завод, в дом пришлось прокладывать дополнительный кабель. Было предложение отключать ее на ночь, но кто мог поручиться, что вам не понадобится убежать к себе именно ночью? Разумеется, если б мы договорились с самого начала, расходы удалось бы минимизировать. Но я опасался, что вы, узнав правду, откажетесь. Где и как искать другого человека?
Крайнев хмыкнул.
— Последний вопрос! — поднял руки Дюжий. — Что с моим отцом?
— Интендант третьего ранга Брагин погиб, — медленно сказал Крайнев. — 2 августа 1941 года. Нарвался на немецкий патруль. Похоронен на кладбище деревни Долгий Мох.
— Этого не может быть!
— Сам хоронил. Могила в центре кладбища.
В глазах Дюжего плескалось недоверие. Крайнев встал и принес из зала планшет Брагина и удостоверение личности.
— Вещи вашего отца.
Дюжий развернул удостоверение, и некоторое время внимательно изучал его.
— Все равно не верю, — сказал, откладывая документ. — А как же партизанский отряд? Операция по спасению евреев, разгром карателей, захват Города?
— Это сделал другой человек. 2 августа он случайно оказался рядом с Брагиным. У него не было документов, поэтому взял удостоверение погибшего, заодно — и его имя.
По лицу Дюжего побежали пятна. Он часто задышал, затем побелел.
— Это вы! — забормотал он. — Я сам создал легенду… Надо было сразу спросить… Потратил столько денег! Зачем? Ничего бы не было! Я б поступил бы на юридический…
— Жалеете о пенсии отставного прокурора?
Глаза Дюжего стали бешеными.
— Не вам судить! — он встал.
— Ваш отец был смелым человеком, — сказал Крайнев. — Будучи раненым, велел везти себя к полевому складу боеприпасов, собираясь его взорвать. Не его вина, что нарвался на немецкий патруль. Он заслужил орден и добрую память.
Дюжий не ответил.
— Мне надо обратно! — сказал Крайнев.
— Нет! — отрезал Дюжий. — Проект закрыт. Я не намерен финансировать то, что мне без нужды.
— Там бой! Гибнут люди…
— Это их судьба… Все, Виктор Иванович, конец. Экстрим завершился. Позабавились, глотнули адреналина, отвели душу… После тихого офиса в Москве приятно побегать, пострелять с теплой мыслью, что за Родину… Очнитесь! Здесь своя война. Давно смотрели телевизор? Мировой финансовый кризис в разгаре! У банка проблемы с ликвидностью, сокращаем расходы, где только можем, а я буду тратить деньги на ваши забавы?
Дюжий повернулся и пошел к дверям.
— Степан Савельевич! — окликнул Крайнев.
Дюжев с неудовольствием повернулся.
— Ваша установка может направить человека в будущее?
— Только на день, — пожал плечами Дюжий. — В начале проекта я задавал изобретателю этот вопрос. Он говорил что-то об устойчивых и еще не сформировавшихся хрональных полях.
— День в условиях кризиса — это очень много! — сказал Крайнев. — Человек, у которого мозг генерирует поле, совпадающее по частоте с полем установки, может добыть уникальные сведения. Желательно, чтоб он хорошо разбирался в финансах, еще лучше — работал в банке. Он проникает в будущее, считывает и анализирует финансовую информацию: курсы валют, процентные ставки, фондовые индексы, новости о банкротствах и слияниях… И так каждый день.
— Черт! — Дюжий вернулся и снова сел в кресло. — Вам, действительно, нужно обратно?
— С этими людьми я делил хлеб и кров, мы вместе воевали и хоронили погибших. Я не могу уйти просто так.
— Чего хотите?
— Завершить дела и попрощаться.
— Двух дней хватит?
— Вполне.
— Договорились!
— Это не все. У меня там жена. Я хочу ее привезти.
— Виктор! — Дюжий накрыл своей ладонью руку Крайнева. — Я все понимаю. Первая половина двадцатого века, не испорченные цивилизацией девушки, девственность — норма, а не исключение, чистые, искренние чувства. Хищниц, которые пасут богатых женихов, нет в помине… Однако глянем трезво. В нашем времени появится человек из другого мира. Ей здесь понравится? Отношения между людьми, окружающая среда, темп жизни — все другое. Телевизоры, компьютеры, сотовые телефоны…
— Привыкнет.
— Не уверен. Как ты думаешь ее легализовать? Нужны документы. Не только паспорт; но свидетельство о рождении, документ об образовании…
— Это вопрос денег.
— За деньги ты купишь фальшивки, которые рано или поздно распознают. Что потом? Депортация? Назад в сорок второй?
— Добудем подлинные документы.
— Не с твоими связями. Ладно, предположим, получится. Сколько ей лет?
— Восемнадцать.
— Ребенок! Ты уверен в ее чувствах? Она сумеет сохранить их, после всего, что на нее обрушится? Кого она полюбила? Командира партизанского отряда, героя войны. Здесь превратится в жену скучного банковского служащего, человека со странными для первой половины двадцатого века интересами и пристрастиями. С кем ей поговорить, отвести душу? Ни родных, ни друзей… Начнется разлад, кончится тем, что ты ее бросишь. Что тогда?
Крайнев не ответил.
— Не хотел говорить, но раз коснулось… Думаешь, в нашем времени нет чистых, порядочных, искренних женщин? Напрасно. Их мало, но они есть. Одну ты знаешь.
Крайнев поднял взгляд.
— Это Ольга, — сказал Дюжий. — Я не прав?
— Прав.
— Что между вами произошло?
Крайнев не ответил.
— Не говори, если не хочешь, — согласился Дюжий. — Ты ей нравишься. Даже больше, чем просто нравишься. Она не говорит, но я вижу. У меня единственная дочь, Виктор, и единственная наследница. Понятно? Я хочу, чтоб она была счастлива.
Крайнев молчал.
— Ольга говорила, что тебя не интересуют деньги! — вздохнул Дюжев. — Я, признаться, не верил. Тем хуже, я начинаю сомневаться в выборе. Бизнесмен не отказывается от выгодной сделки из-за личных чувств. Подумай: лучшей жены тебе не найти! Красивая, умная, любящая, добрая… Я прожил жизнь, и знаю что говорю…
— Можно нетактичный вопрос? — сказал Крайнев.
— Пожалуйста! — согласился Дюжий.
— Восемь лет назад умерла ваша жена. В Москве появился завидный жених. Еще не старый, крепкий, и очень богатый. Мечта женщины. Думаю, невесты проходу не давали. Наверняка среди них встречались чистые, порядочные, искренние. Почему вы не женились?
Дюжий вскочил.
— Пошел ты к черту!
Хлопнула входная дверь.
«Что отец, что дочь! — подумал Крайнев. — Чуть что не по ним, так сразу ругаться! Ладно! Кончено! Жизнью клялся не исчезать, за язык не тянули…»
Он достал из-за пояса «люгер», оттянул затвор. Последний патрон Краузе выскочил наружу, Крайнев поймал. Раскрыл руку. Толстенький, как сытый поросенок, патрон маслянисто поблескивал на ладони, словно уверяя: «Не подведу!» «При выстреле в упор пуля вдавит в мозг куски черепа, — размышлял Крайнев, — интересно, это больно? И как долго будет длиться боль? Какой-то доктор в Интернете уверял: когда человеку отрубают голову, он чувствует боль еще несколько минут. Может лучше в сердце? Только следует правильно прицелиться. Сердце не слева, как все думают, а за грудиной…»
Крайнев затолкал патрон в обойму, вставил ее в полую рукоятку до щелчка. Оттянул затвор. Патрон из магазина хищно скользнул в ствольную коробку. В этот миг в дверь позвонили. Крайнев сунул «люгер» за пояс и пошел открывать.
Это был не Дюжий. На пороге стоял незнакомый мужчина, маленький, толстый, с растрепанными длинными волосами. К груди незнакомец прижимал напольные домашние весы. Крайне не успел спросить, что ему надо, как растрепанный протиснулся мимо него в прихожую и шлепнул весы на дорожку.
— Становитесь!
Крайнев машинально двинулся к весам, но растрепанный замахал руками:
— Нет! Нет! Снимите с себя все! До трусов.
Крайнев, пожав плечами, подчинился. Растрепанный встал рядом и подождал, пока цифры на дисплее замрут.
— Семьдесят шесть! Очень хорошо! Думал: больше. Выглядите солидно. Какой вес второго объекта?
«Какого объекта?» — хотел спросить Крайнев, но внезапно понял.
— Килограммов сорок пять.
— Уверены?
— Не взвешивал.
— Так сделайте! Возьмете весы с собой.
Крайне кивнул и стал одеваться. Гость не ушел. Стоял рядом и пояснял:
— Индукционная катушка рассчитана на сто двадцать килограммов, — тараторил он. — Думали так: вес тренированного, крепкого мужчины восемьдесят — девяносто килограммов плюс тридцать килограммов снаряжения. Никто не предполагал, что можно будет в любой момент вернуться сюда, планировалось по графику и принудительно. Поэтому увеличили мощность. Пригодилось. Постарайтесь, чтоб у вас вместе получилось до ста двадцати килограммов.
— А если больше? — не удержался Крайнев.
— Катушка сгорит. Но это еще полбеды, хотя только за нее меня расстреляют без суда и следствия. Она стоит как башня Кремля! Не рассчитаюсь до смерти… Хуже другое. Сгорит в середине процесса — вас выбросит неизвестно где и неизвестно в каком времени. Не найдем. Вы уж постарайтесь! Снимите с себя все, но чтоб не больше!
Крайнев кивнул. Он застегнул шинель, затянул ремень и сунул за него «люгер».
— Можно? — внезапно спросил гость, облизывая губы.
— Он заряжен! — предупредил Крайнев, протягивая пистолет.
Растрепанный взял оружие, бережно покрутил в пальцах.
— С детства о таком мечтал! — сказал, виновато улыбаясь. — Там легко добыть?
— Убейте немца — и он ваш!
Растрепанный поскучнел и отдал пистолет. Крайнев улыбнулся:
— Если получится и вернусь с женой, подарю!
— Не забудьте! — обрадовался гость. — Бегу включать установку!
Крайнев взял карабин и присел на кресло. Противоречивые чувства переполняли его. Ему предстояло два трудных дня. Реорганизовать отряд, включив в его состав мобилизованную в Городе молодежь. Среди людей Соломатина наверняка огромные потери… Всем старостам и «своим» полицейским выдать справки о работе на партизан. Каждую пусть подпишет Саломатин, его свидетельство здесь решающее. Передать остатки денег и склады с товарами. По ведомости. Это дисциплинирует и заставляет строже отнестись к имуществу. Спать в эти дни ему не придется. Самое главное — разговор с Семеном и Настей. Отцу и дочери предстоит разлучиться навсегда. Согласятся ли? Крайнев не представлял, что он скажет жене и тестю, какие слова найдет, но найти следовало. «Люгер» с патроном в стволе оставался пока у него…

Эпилог

Колонна въехала в Город к полудню. Впереди катил черный «лэндкрузер» Дюжего, следом — микроавтобус с рабочими, замыкал колонну микровен Крайнева. Накануне поездки Дюжий звал его в свою машину, но Крайнев отказался. Настя пока дичилась незнакомых людей, Крайнев не хотел, чтоб она чувствовала себя сковано. Он вообще был против ее поездки, но тут Настя заупрямилась. Одетая во все черное, в черном платочке, она весь путь до Города сидела тихо, глядя прямо перед собой. Крайнев даже музыку не включал, опасаясь потревожить ее думы. Лишь когда впереди показался Город, Настя оживилась и закрутила головой.
Они не узнавали знакомые места. Город и окрестности изменились разительно. Не будь дорожного указателя, смело можно было предположить: попали не туда. Город разросся, обзавелся новыми домами, улицы пролегли по другим направлениям, изменился сам ландшафт вокруг. Словно бы кто смахнул с земли прежний, создав взамен новый.
На центральной площади Города колонна остановилась у здания мэрии. Их встречали. Заместитель мэра, молодой, приятный мужчина лет тридцати (его звали Сергей Петрович), поздоровался с каждым за руку и повел делегацию в кафе — обедать. Столы были накрыты: Дюжий любил порядок. Спиртного не подавали, что вызвало горестный вздох у нанятых Дюжим рабочих. Банкир в ответ даже глазом не повел. Зато обед оказался сытным: борщ, огромный кусок натурального мяса с картофельным пюре, салат и компот. Проголодавшийся Крайнев ел с аппетитом, исподтишка поглядывая на Настю. К его облегчению, она не отставала, хотя осилить всю порцию не смогла. Крайнев допивал компот, когда зазвонил сотовый. Он достал телефон и выскочил наружу.
Это был Пищалов.
— Привет! — сказал он. — Ты где?
— В Городе, — пояснил Крайнев.
— Понятно, — сказал Алексей. — Скажи Насте: с документами все в порядке. Паспорт, документ об образовании, свидетельство о рождении. Единственное, они не российские, из сопредельной страны.
— Как? — насторожился Крайнев.
— Российские трудно сделать. Не беспокойся. По возвращению немедленно оформишь брак, с загсом Семеныч договорился, Настя получит постоянный вид на жительство, а впоследствии — и гражданство. Семеныч сказал: самая лучшая схема. В мединститут ей поступать поздно, да и непросто. Конкурс высокий. Позанимается пока на курсах.
— Спасибо! — сказал Крайнев.
— Не за что! — засмеялся Пищалов. — Настю благодари. После того, как она объяснила Семенычу, как правильно доить коров, тесть вечер плакал. Семеныч ведь деревенский, в детстве пастушком работал. Где ты отыскал такое сокровище?
— Сам знаешь! — сказал Крайнев.
— До сих пор поверить не могу, — вздохнул Пищалов. — Это ж надо, сорок второй… Были на кладбище?
— Нет еще.
— Присмотри за Настей!
— Сам бы не догадался! — буркнул Крайнев и отключил телефон.
Крайнев сообщил новость вышедшей из кафе Насте, та впервые с утра заулыбалась. Рабочие наскоро перекурили и загрузились в микроавтобус. Заместитель мэра сел в «лэндкрузер» — показывать дорогу. Ехали, как понял Крайнев, на Кривичи. Двадцать километров проскочили в один миг: к деревне вела асфальтированная дорога, к удивлению Крайнева, даже не разбитая. По пути он узнал пойму реки, где кипело сражение с карателями, местность изменилась мало. Разве что речка обмелела, да мост, соединяющий берега, из деревянного стал бетонным.
За Кривичами началась грунтовая дорога, но опять-таки не убогая. Микровен Крайнева бойко прыгал на стиральной доске гравийки, однако днищем кочки не цеплял. Скоро они остановились у кладбища. За прошедшие годы оно сильно разрослось: ограды, памятники, деревянные кресты. Однако могилу Брагина с Елатомцевым Крайнев нашел сразу. Бетонная пирамидка с железной звездой на вершине венчало знакомое место.
— Только аккуратно! — попросил сопровождавший группу Сергей Петрович. — Могила героев.
Дюжий вместо ответа указал на рабочих, выгружавших из микроавтобуса памятник. Изящная мраморная стела с надписью «красноармеец Елатомцев Иван Павлович» в обрамлении золоченых оливковых листьев смотрелась и вправду красиво. Следом рабочие выгрузили ограду из стальных столбов и тяжелых цепей.
— До сих пор не понимаю, как удалось узнать имена? — сказал Сергей Петрович. — Мы все архивы обшарили.
— Свидетельство очевидца, который их хоронил, — торопливо сказал Крайнев. — Вот! — он протянул пакет с красноармейскими книжками. — Документы Елатомцева и других павших.
— Хорошо как сохранились! — заметил заместитель мэра.
— Оставьте для музея, — сказал Крайнев. — Или передайте родственникам, если найдутся.
Сергей Петрович согласно кивнул и забрал пакет. Рабочие, надсадно крякнув, стащили в сторону бетонную пирамидку. Затем взялись за лопаты. Пока они раскапывали могилу, Крайнев посматривал на микровен. Настя сидела внутри, не делая попытки выйти. Крайнев облегченно вздохнул и стал наблюдать за раскопом. Рабочие бросали песок споро и скоро углубились на метр.
— Кости! — внезапно крикнул один, ковырнув землю носком ботинка.
— Вылезайте! — скомандовал Дюжий. Рабочие один за другим выбрались наверх. Дюжий вопросительно глянул на Крайнева.
— Слева! — подтвердил Крайнев. — Еще примета — нет обуви. Красноармеец в ботинках.
— Сами будете доставать? — удивился рабочий, видя, как Дюжий раздвигает людей.
— Подай гроб! — сказал Дюжий, прыгая вниз. — И помолчи!
Стоя у края могилы, Крайнев смотрел, как Дюжий голыми руками разрывает песок, достает бурые кости и бережно укладывает в маленький гроб, обитый изнутри красным бархатом. Все стояли молча. В наступившей тишине неожиданно громко хлопнула дверца автомобиля. Крайнев оглянулся. Настя осторожно, словно ступая по болоту, шла к кладбищу. Крайнев подождал, пока она минует раскопанную могилу, и неслышно двинулся следом. Настя подходила к оградам, читала надписи на памятниках, качала головой, затем продолжала путь. Внезапно она пошатнулась и схватилась за ограду. Крайнев стремительно метнулся к ней и подхватил.
— Там… Там… — зарыдала Настя. — Папа…
Крайнев осторожно стирал слезинки с ее щек, затем стал ловить их губами. Она притихла, спрятав лицо у него на груди. Крайнев глянул поверх Настиного плеча. На черном «габбро» богатого памятника проступало лицо Семена. Постаревшее, но вполне узнаваемое. Взгляд Крайнева скользнул ниже, он замер, а затем бережно взял Настю за плечи.
— Что ты плачешь, глупенькая! — сказал он, с любовью глядя на дорогое лицо. — Посмотри! Семен умер в 1989 году. Ему было девяносто два года! Это еще не все. Читай!
Настя послушно повернулась к памятнику.
— Видишь! «От детей и внуков!» Семен жил долго и умер не в одиночестве. У тебя есть братья или сестры, племянники… Мы не одни в мире! Возможно, у племянников есть дети, тогда ты — внучатая тетка. То есть бабушка…
— Я? Бабушка?… — Настя улыбнулась сквозь слезы. — Скажешь! На ком папа женился?
— Да вот! — ткнул Крайнев в соседний памятник.
— Валентина Гавриловна! — тихонечко ойкнула Настя.
— Семен был старше на девять лет, но она ушла первой. У тебя крепкая порода, Настенька. Переживешь меня!
— Не хочу! — замотала она головой.
— Не надо! — согласился Крайнев. — Будем, как Филимон и Бавкида жить долго и счастливо и уйдем в один день.
Он отвел ее к машине, усадил на заднее сиденье, напоил чаем из термоса и вернулся на кладбище. Рабочие заканчивали монтаж нового памятника. Вмонтированный в могильную плиту, он стоял высоко и торжественно. Гроб с прахом Брагина унесли, Дюжий молча наблюдал за работами. Увидев Крайнева, отвел его в сторону.
— Давно хотел сказать… В прошлом году на меня вышла некая Софья Давыдовна Гольдман. Ей сейчас за девяносто, живет в Израиле. Я открыл в Интернете страничку в поиске сведений об отце, она обнаружила…
Крайнев молчал.
— Гольдман сообщила, отцу за спасение городских евреев в Израиле присвоено звание «Праведник народов мира». Еще написала, что близко знала отца, пригласила в Израиль. Я немедленно полетел. Познакомился с ней и семьей. У нее сын пенсионного возраста, двое внуков и пять правнуков. Проговорили ночь. Она рассказывала, как жила в войну, затем после. Голодали… Ей пришлось тяжко — сына растила без мужа.
— Почему без мужа? — встрепенулся Крайнев. — Погиб?
— Не вернулся с войны. Только не погиб. После освобождения Города его призвали в армию, военврачом. На службе нашел другую жену. Сами знаете, какое соотношение мужчин и женщин было в СССР к сорок пятому…
— Херувимчик! — зло прошептал Крайнев.
— Я пожаловался, что не сохранилось отцовских фотографий — пропали в эвакуации, — продолжил Дюжий, не обратив внимания на шепот Крайнева. — Старушка ответила: ее сын — копия Брагина, он от него. Я поначалу обрадовался — у меня есть брат! Но потом вспомнил, что я тоже копия отца, мать много раз говорила. А мы с Фимой совсем разные… Говорить ничего не стал, но холодок возник. Заподозрил корыстный интерес. Вернулся в Москву и больше им не звонил. Вот! — Дюжий достал из кармана фотографию. — В юности мне хотелось знать, как буду выглядеть в старости. Странное желание, конечно. Мне не удалось его реализовать, у вас такая возможность есть.
Крайнев взял фотографию. На снимке была запечатлена семья Гольдман. Восемь человек разного возраста, обступив сидевшую на стуле седенькую, но еще красивую женщину, улыбались в объектив.
— Фима, как и мать, врач, — пояснил Дюжий. — В Израиле ему удалось подтвердить диплом. Сами понимаете, врач не из последних. В Израиль они перебрались только в 1991 году, ранее не хотели. Не миллионеры, но живут в достатке…
— Что она просила передать? — перебил Крайнев.
— Откуда вы знаете?! — изумился Дюжий. — Хотя, да, конечно… Я очень удивился, подумал, что старушка не в себе. Возраст… Привожу дословно: «Увидите Брагина, скажите: я дура! Хоть и еврейка…»
— Она не изменилась! — улыбнулся Крайнев. — Все такая же!
— Вам видней! — пробурчал Дюжий и побрел к машинам. Крайнев двинулся следом. У микровена стоял Сергей Петрович и о чемто беседовал с Настей.
— Ваша супруга спрашивает про Долгий Мох, — сказал заместитель мэра Крайневу. — Живет ли там кто?
— Ну и?
— Старики поумирали, молодые разъехались! — вздохнул заместитель.
Крайнев указал рукой. Смеркалось и в прогалине меж стволами сосен виднелись горящие окна ближайшего дома.
— Федор Семенович вернулся! — обрадовался заместитель. — Наверное, в грибы ходил.
— Это кто?
— Федор Нестерович! Не слышали?
— Фамилия знакомая, — сказал Крайнев.
— Тот самый! — подтвердил заместитель. — Не сомневайтесь! Самый знаменитый земляк, кардиохирург, мировое светило. Скольким людям жизнь спас! У него родители здесь похоронены. Раньше приезжал дважды в год, а месяц тому поселился надолго.
— Зачем?
— Сестру ждет.
— Какую? — спросил Крайнев, легонько поглаживая задрожавшее плечо Насти.
— Старшую. Говорит: этой осенью должна объявиться, отец его так предсказал. Я смотрел книги в загсе. У Семена Нестеровича была дочь, пропала в сорок втором году. Сейчас, если выжила, ей за восемьдесят. Сказал это Федору, а он в ответ: «Сестра вернется совсем юной, ее забрали в будущее». Представляете? (Крайнев обнял жену за плечи.) В доказательство Нестерович показал мне электронные весы, которые попали в их дом якобы из будущего, их его отец прятал на чердаке. Обыкновенные напольные весы со стеклянной платформой, в каждой палатке можно купить. Хороший человек, Федор Семенович, но, видно, перетрудился, — вздохнул заместитель мэра. — Ничего, кончится осень, вернется в Москву…
— Сергей Петрович! — послушалось от машин.
Заместитель попрощался и направился к «лэндкрузеру».
— А вы? — спросил Дюжий, подходя.
— Позже! — ответил Крайнев.
— Не опоздайте! Работа.
— Завтра воскресенье! — возразил Крайнев. — Фондовые рынки закрыты, банки не работают, биржи не торгуют. Никто не обанкротится и не выпрыгнет с сотого этажа.
Дюжий внимательно посмотрел на Настю, но ничего не сказал. Повернулся и пошел к «лэндкрузеру». Через минуту взревели моторы, и два автомобиля скрылись за поворотом. Крайнев усадил Настю в машину и поехал в противоположном направлении. У дома с горящими окнами он заглушил мотор и положил руку на ладонь жены.
— Сердце колотится! — сказала Настя.
— От радости не умирают! — возразил Крайнев. — К тому же он кардиохирург…
Он за руку ввел Настю во двор, затем в сени. В темноте было трудно разобрать, многое ли изменилось с тех пор, как они перенеслись, но, похоже, что немногое. Настя за спиной Крайнева тихонько вздыхала. Крайнев постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, распахнул ее.
За столом сидел человек. Он встал, завидев гостей. Крайнев едва сдержал готовый вырваться из груди возглас. Перед ним стоял Семен. Постаревший, раздавшийся в ширину, но все же Семен.
— Я видел, как подъехала машина, — сказал хозяин. — Вы заблудились?
— Как раз по адресу! — сказал Крайнев и вытащил из-за спины слабо ойкнувшую Настю. Снял с нее черный платок, пригладил волосы и отступил в сторону, давая возможность разглядеть. Человек у стола смотрел на них с радостным изумлением.
— Мне представить? — вздохнул Крайнев. — Или сами догадаетесь?…
Спустя минуту Крайнев вышел из дома, достал из багажника микровена сумку с вещами и вернулся. Федор и Настя стояли там, где он их оставил, и безостановочно говорили, перебивая друг друга.
Крайнев водрузил на стол бутылку коньяка, затем бесцеремонно залез в хозяйский холодильник. Тот был забит едой. Крайнев выметал на стол закуску, достал из буфета рюмки, вилки и тарелки, после чего стал сервировать стол. Его не смущало, что он распоряжается в чужом доме. Во-первых, он не посторонний. Во-вторых, кому-то следовало позаботиться об ужине. Прямая обязанность интенданта…